.RU

§2. Политический контроль - В. А. Сомов потому что была война


^ §2. Политический контроль
Политико-административные факторы формирования трудовой мотивации связаны, прежде всего, с функционированием государственного аппарата и его контролем за теми или иными формами политической активности граждан. Датский социолог Якоб Алстед, определяя роль, сущность влияния государства на сознание его граждан, писал: «…...политические структуры (государство) создают контроль и следят за обществом. Они функционируют как символ общего Эго. Государство – местонахождение общей защиты и формирования компромиссов между конфликтующими группами. Как и другие структуры, государство – результат формирования компромисса: государства часто претендуют на полный контроль, но редко его имеют. Эго играет особую роль в психике, а государство в обществе...… Государство – местонахождение защит общества от тревог»1.

Советское государство, как показано в ряде научных работ2, с самого начала своего существования организовало систему политического контроля над населением. Ее целью был сбор информации о политических настроениях населения и недопущение проявлений политического нонконформизма. К началу Великой Отечественной войны действия этой системы отличались разработанностью методов и средств. Недопущение антисоветских политических высказываний, критики «правильных действий советской власти», сомнений в верности «линии партии», которые могли привести к де-мотивации трудовой деятельности населения, стало основной задачей системы политического контроля в годы Великой Отечественной войны.

Существование этой системы было для СССР одним из необходимых условий достижения народного единства на случай критической опасности. Еще в 1931 г. 13 декабря в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом И.В. Сталин в ответ на его вопрос о причинах «строгости и беспощадности вашей власти в борьбе с ее врагами» говорил: «...мягкость только подрывает крепость Советской власти. Мы совершили ошибку, проявляя подобную мягкость по отношению к врагам рабочего класса…... Очень скоро выяснилось, что чем мягче мы относимся к нашим врагам, тем больше сопротивления эти враги оказывают»1.

Наличие политического контроля во многом было обусловлено актуализацией фактора внешней угрозы. «Ни один народ не может уважать свое правительство, если оно видит опасность нападения и не готовится к самозащите»2, – говорил И.В. Сталин в беседе с корреспондентом газеты «Нью-Йорк Таймс» Дюранти 25 декабря 1933 г.

В обратной интерпретации такое высказывание могло означать, что ни один человек не может оставаться без особого внимания правительства, если его действия препятствуют оборонной работе, ослабляют ее.

Что же считалось в СССР периода войны политическим преступлением? Официально в советской юридической практике такого термина не существовало. К подобным правонарушениям применялось определение «контрреволюционное преступление». Согласно Уголовному кодексу редакции 1926 г., контрреволюционным преступлением считались всякие действия, «направленные к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов... или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции» – ст. 58-11.

Характерна политическая подоплека квалификации подобных правонарушений. Считалось, что виновный в измене Родине не только является предателем государства, но и «становится на путь борьбы против социализма, против большевистской партии, тот изменник не только страны, но и предатель интересов трудящихся всего мира». Такие преступления карались высшей мерой наказания – расстрелом, или, при смягчающих обстоятельствах, – лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества2.

Наиболее ярко выраженный политический характер имела статья 58-10 УК. Согласно ей, пропаганда или агитация, содержавшая призыв к свержению, подрыву или ослаблению советской власти, распространение, изготовление или хранение литературы подобного содержания наказывались лишением свободы на срок не менее шести месяцев. Те же действия, но при массовых волнениях или с использованием религиозных или национальных идей (в оригинале «предрассудков масс»), или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекли за собой применение высшей меры наказания3.

Далеко не все граждане по разным причинам разделяли патриотические идеи государственной идеологии и в силу этого представляли серьезную опасность для обороны государства. Дело в том, что даже единичные проявления деструктивных антисоветских высказываний могли повлечь за собой трудно прогнозируемые последствия, вызвать целую лавину панических настроений, превращая организованную массу в толпу. Не случайно, что органы Прокуратуры и НКВД уделяли повышенное внимание всем подобным фактам и своевременно информировали вышестоящие органы.

Именно об этом говорил в своем программном заявлении 3 июля 1941 г. И.В. Сталин: «Необходимо, далее, чтобы в наших рядах не было места нытикам и трусам, паникерам и дезертирам...… основными качествами советских людей должны быть храбрость, отвага, незнание страха в борьбе, готовность биться вместе с народом против врагов нашей родины…... Мы должны организовать беспощадную борьбу со всякими дезорганизаторами тыла, дезертирами, паникерами, распространителями слухов, уничтожать шпионов, диверсантов…... Нужно учитывать все это и не поддаваться на провокации. Нужно немедленно предавать суду Военного Трибунала всех тех, кто своим паникерством и трусостью мешают делу обороны, не взирая на лица»1.

Чрезвычайная ситуация войны, ощущение опасности, нависшей над страной, делали наличие политического контроля одним из действенных факторов трудовой мотивации. Информация о сущности и целях такого контроля оказывала влияние на все стороны жизни человека военного времени. И в первую очередь на мотивацию труда, поскольку отношение к власти, уверенность в ее правильной деятельности, осознание возможности и необходимости победы во многом придавали труду осмысленный характер. Дискретное отношение к образу власти и образу Родины в сознании трудящегося нередко становилось де-мотивирующим фактором. Интенсивный труд должен был восприниматься как труд всех во благо всех. И власть, ее конкретные представители, политическая основа общества, «завоевания революции» в период войны не должны были становиться объектами критики, поскольку за такой критикой в качестве ее логического продолжения мог последовать отказ от труда. Именно с целью недопущения роста подобных настроений, в том числе, осуществлялся политический контроль.

Многие (особенно колхозники) критиковали советскую власть за то, что она не позволяла работать «на себя». В деревне Внуковке Булгаковского сельсовета Саранского района Мордовской АССР конюх колхоза «2-ая Пятилетка» Игошин говорил бригадиру полеводческой бригады: «Черт возьми! Сколько требуется народу в данное время на ремонт дороги и другие работы, а своя работа стоит. Скорее бы захватили нас – в свои руки править…...»1. В Атюрьевском районе, в деревне Кишалах М.Ф. Поршихина говорила: «Германия взяла Москву бы, тогда войну бы прекратили, и нам стало бы лучше»2. Тракторист Д.З. Ярмин: «Зачем убирать хлеб? Все равно все возьмут государству»3. В Кадошкинском районе Мордовской АССР в октябре 1941 г. Ф.Г. Кулаков на общем собрании колхозников колхоза «Заветы Ленина» сказал: «Советская власть грабит колхозников, урожай убирать не надо, потому, что хлеб государство отберет и колхозники останутся голодные». Кулаков был привлечен к уголовной ответственности по ст. 58-10 ч.24.

Такие высказывания и политические настроения были довольно характерны для «свободомыслящих» рабочих и крестьян. Как правило, все они ранее были либо раскулачены, в принудительном порядке привлечены на работу в город, либо как-то пострадали от советской власти. Их высказывания несли серьезный деструктивный потенциал, поскольку заставляли остальных трудящихся задуматься о том, насколько необходим их труд и кого они собираются защищать. Надо также отметить, что частота и резкость подобных высказываний была более характерна для жителей сельской местности – как колхозников, так и единоличников. Помимо «обиды» на советскую власть это объясняется более низкой степенью информированности и подверженности влиянию государственной идеологии, а также более высокой степенью религиозности сельского населения.

Исключительное внимание к жесткости наказания за контрреволюционные преступления объясняется чрезвычайными обстоятельствами. В начале войны опасность подверженности подобным настроениям значительного количества трудящихся не оставляла власти альтернативы в выборе средств воздействия на граждан, проявивших свое к ней отношение. Жесткая репрессия за контрреволюционные высказывания, как и наказание за нарушения трудовой дисциплины, должна была предотвратить возможный рост антиправительственных настроений.

Уже с июня 1941 г. среди обвиняемых по делам о контрреволюционных преступлениях стали появляться эвакуированные из западных областей. Безусловно, они обладали новой для жителей тыла информацией, что придавало их словам большую значимость, а для власти представляло большую опасность. По мере ухудшения обстановки на фронте возрастала тенденция снижения трудовой мотивации в связи с желанием обезопасить себя и свою семью, эвакуироваться на Восток.

Эвакуация населения западных областей и особенно жителей Москвы на восток страны осенью 1941 г. сама по себе негативно отражалась на трудовом настрое граждан. Прежде всего, это было связано с ощущением невозможности обороны западных рубежей страны, вызывало неуверенность в завтрашнем дне, и, в конечном счете, приводило к потере трудовой мотивации. Еще более негативно на политические настроения, на отношение к власти повлияла эвакуация и поведение руководящих работников.

В дневнике главного энергетика ГАЗа В.А. Лапшина есть запись от 21 октября 1941 г., которая довольно точно передает те настроения, которые вызывала эвакуация: «Из Москвы по Московскому шоссе ехало в эти дни много машин, груженых домашним скарбом и людьми. Это внесло некоторое отрешение и на горьковчан. Многие возмущены тем, что едут здоровые мужчины. Почему не остались на защите Москвы»1.

Не оставил без внимания этот процесс и горьковский историк Н.М. Добротвор. В своем дневнике 17 октября он писал: «Через Горький идут вереницы автомобилей из Москвы, причем преимущественно взрослые люди и мужчины. Должно быть, руководящий состав: пока преобладают автомобили ЗИС. Нехорошо, что едут немало молодых, здоровых людей в возрасте 25–30 лет. Настроение тяжелое. Некоторые уже начали эвакуироваться из Горького. Тяжело на сердце. Все как-то пусто и безутешно»2.

Примечательно, что паника и нерешительность была свойственна, в том числе, и работникам прокуратуры. Эвакуация из Москвы их некоторых коллег, их высказывания и прогнозы по поводу дальнейшего хода войны производили деструктивный эффект. Примеры такого свойства стали предметом специального обсуждения на закрытом собрании партийной организации Горьковской областной прокуратуры, которое состоялось 21 октября 1941 г. На этом заседании некоторые из сотрудников выразили недоумение тем, что из Москвы эвакуируются не только дети, женщины, старики, руководящие работники, но и работники прокуратуры1.

«Их на работе с успехом могут заменить другие лица, а им нужно было бы оставаться защищать родину, защищать Москву, – говорил на партсобрании один из выступавших – Я прошу записать мои слова точно. Я как коммунист хочу об этом донести ЦК ВКП(б) и обкому ВКП(б)»2. В то же время материалы этого совещания позволяют говорить о низкой информированности прокурорских работников о положении в Москве, об их подверженности общим для всех в тот критический момент настроениям неизвестности и информационного голода. Как было сказано одним из выступавших на совещании: «Мне кажется, что когда приехали к нам московские работники, то наши отдельные работники с жадностью расспрашивали их, что делается в Москве и под Москвой»3.

Как отмечено в докладе прокурора Горьковской области от 4 ноября 1941 г.: «За последнее время отмечен ряд случаев, когда должностные лица Московских предприятий и учреждений бежали из Москвы, оставляя на произвол судьбы большие государственные ценности»4. Например, начальник снабжения Наркомата судостроения Фраткин бежал из Москвы, бросил работу и оставил склады цветных металлов на кладовщиков. Против Фраткина было возбуждено уголовное преследование. Врач Раиса Левит при получении повестки на работу на строительство оборонительного рубежа выехала в Казань. Прокуратурой было дано указание о ее задержании5.

Страх, паника, неопределенность, неуверенность в победе, свойственные некоторым представителям власти, отражались в сознании части населения и во многом переносились на отношение к руководству в целом. От такого отношения в значительной степени зависела и трудовая мотивация. Интересное мнение по этому поводу выразил в своей дневниковой записи от 6 ноября 1941 г. 18-летний В.П. Киселев: «Завтра – праздник Великой Октябрьской революции, завоевания которой сегодня под смертельной опасностью. Завтра я и другие ребята с допризывного воинского всевобуча идем на рытье окопов. Посмотрим, что будут делать наши начальники с партбилетами, будут ли они, как мы, праздновать за лопатой или дома распивать чай. Можно будет увидеть, есть ли в них «искорки патриотизма». Многое убеждает меня в обратном. Слишком большой знак вопроса висит над их большевистской честностью и прямотой»1.

Неуверенность в способности власти организовать оборону страны порой перерастала в неуверенность в победе, и, следовательно, терялся смысл интенсивного труда. Многие жители рассматриваемого региона вполне допускали возможность занятия этой территории врагом, но далеко не все явно выражали это допущение. В этом отношении интересен случай с привлечением к уголовной ответственности колхозницы из Кировской области Шураковой Надежды Васильевны осенью 1941 г. Ей вменялось в вину то, что она «на общем собрании колхозников (! – В.С.) обратившись к председателю колхоза с просьбой дать ей лошадь съездить в г. Киров к сестре за вещами, говорила, что от сестры получила письмо, где она пишет, что гор. Киров находится в опасности и что детей из гор. Кирова эвакуируют»2. Безусловно такое заявление в обстановке информационного голода, неизвестности, неуверенности в победе имело высокий де-мотивирующий потенциал. Потеря смысла труда, паника, желание эвакуироваться, вызванные негативным прогнозом хода войны, деструктивно сказывалась на трудовой мотивации. Только поэтому любые заявления и действия подобного характера становились предметом внимания системы политического контроля, а зачастую и уголовного преследования.

Особое настроение трудящихся в условиях военного времени характеризовалось повышенной бдительностью, которая не может не оцениваться положительно, учитывая специфику обстановки. Например, по информации Рузаевского горкома ВКП(б) о политических настроениях населения, «понятие революционной бдительности характеризуется еще и тем, что само население города, в особенности рабочие-железнодорожники проявляют особенную настороженность к праздношатающимся и неизвестным подозрительным людям. Только 26 июня было задержано рабочими и приведено в органы НКВД 8 человек подозрительных, неизвестно откуда прибывших людей»1.

С целью усиления репрессии в отношении осужденных за контрреволюционные преступления, и скорейшего приведения в исполнение приговоров, Нарком внутренних дел Л.П. Берия 15 ноября 1941 г. направил председателю ГКО И.В. Сталину спецсообщение. В нем он просил решения ГКО предоставить Особому совещанию «право с участием Прокурора Союза ССР по возникающим в органах НКВД делам о контрреволюционных преступлениях и особо опасных преступлениях для порядка управления СССР, предусмотренных ст. 58 УК РСФСР...,… выносить соответствующие меры наказания вплоть до расстрела. Решение Особого совещания считать окончательным»2.

Постановление ГКО по запросу Л.П. Берия было принято 17 ноября. Разъясняя его сущность районным прокурорам, прокурор Горьковской области Осипов писал: «Смысл постановления ГКО от 17 ноября 1941 г. заключается в том, что на Особом Совещании проверка и оценка собранных доказательств по тому или иному делу проходит в отсутствии обвиняемого, свидетелей и экспертов. Поэтому допросы прокурором обвиняемого, основных свидетелей до очных ставок, участие в очных ставках...… приобретают в данное время огромное значение.

Не понимать и недооценивать это – значит совершать серьезную политическую ошибку (курсив мой – В.С.)»3. Таким образом, данное постановление накладывало еще большую ответственность на сотрудников прокуратуры в их работе по надзору за следствием.

Антисоветские настроения были также нередко обусловлены ухудшением материального положения, особенно в деревне. Например, житель села Трофимовщина Ромодановского района Мордовской АССР А.И. Жуков среди своих односельчан говорил: «Советские законы задушили нас, нам нет свободной жизни, о которой большевики говорили в 1917 г., напишу в РККА сыну письмо, чтобы он из Красной Армии дезертировал»1. Житель того же района И.И. Малахов высказывался следующим образом: «При царизме жилось крестьянину лучше, чем при советской власти, раньше всего было много, а сейчас нет ничего, магазины все пустые, даже коробку спичек и килограмм соли нигде не купишь»2.

Весной–летом 1942 г. антисоветские высказывания «контрреволюционного» содержания были отмечены в Марийской АССР. Так, прокуратурой были возбуждены уголовные дела по ст. 58-10 ч.2 на И.Е. Паскаль за «восхваление Германии и Гитлера»3. Н.И. Каменец-Каблукова в январе–апреле 1942 г. среди знакомых «восхваляла жизнь в фашистской Германии, в похабной форме отзывалась о руководителях Советского государства»4.

Похожее обвинение был предъявлено жителю г. Йошкар-Олы И.В. Краснову, который в августе 1942 г. так своеобразно и концентрированно выражал свое отношение к власти и к проблеме мобилизации на фронт и на производство: «Коммунисты в тылу, умные в плену, а дураки на фронте (курсив мой – В.С.)»5.

Анализ материалов прокуратур показывает наличие довольно устойчивой взаимосвязи между негативным отношением к советской власти со стороны трудящихся и низким уровнем трудовой мотивации. Как правило, «контрреволюционная» деятельность выражалась в прямом или косвенном отказе от труда. Например, рабочий завода №298 г. Йошкар-Олы М.А. Степанченок-Руднев осенью 1942 г. «втягивал молодежь в картежную игру, за которой вел антисоветскую агитацию, давал советы под мышку перед измерением температуры держать бутылку с горячей водой, от чего повышается искусственно температура, рекомендовал натирать тело солью, отчего появляется краснота на теле, пользовался этим методом сам и по его советам несознательная молодежь из рабочих»1 (сохранен стиль оригинала – В.С.).

Анализ работы по спецделам за 1943 г., проведенный в соответствии с приказом №8-с от 31 января 1942 г. прокуратурами 20 центральных областей, показал, что всего за 1943 г. в Кировской области было возбуждено 312 дел по ст. 58-102. За время с 1 января по 1 октября 1943 г. органами НКВД-НКГБ в целом по СССР было окончено расследование 4 413 дел о контрреволюционных преступлениях. Из них по ст. 58-10 в Мордовской АССР – 30 дел, в Горьковской области 186 дел3.

В 1944 г. деструктивные настроения, связанные с сомнениями в победе в войне, с жесткой критикой власти были распространены, в основном среди принципиально настроенных против советской власти граждан. Органы прокуратуры продолжали уделять им повышенное внимание. В феврале 1944 г. в Горьковской области была арестована группа поляков. Ее глава – Мицкевич, «являясь враждебным человеком к советской власти, группировал вокруг себя антисоветски настроенных поляков». Затем вместе с другими они «проводили сборища, на которых ставили перед собой целью проводить и проводили среди рабочих а/с агитацию пораженческого характера и восхваление порядков в панской Польше и фашизма»4. За январь-март 1944 г. прокуратурой Горьковской области было возбуждено 41 уголовное дело на 50 человек по ст. 58-10 ч.25. За четвертый квартал 1944 г. – 39 дел6.

Функционирование системы политического контроля не обходилось без серьезных ошибок, что во многом объясняется «человеческим фактором». Следователи, прокуроры и судьи в условиях войны вынуждены были брать на себя всю ответственность за выявление и наказание лиц, допускавших антиправительственные высказывания. Личные качества работников правоохранительных органов, с одной стороны, и широкое поле для трактовки состава правонарушений – с другой, нередко приводили к «сбоям» в работе данной системы.

В такой обстановке особенно важным было не допускать привлечения граждан к необоснованному аресту и репрессии, поскольку это негативно сказывалось на отношении населения к власти и, соответственно, снижало мотивацию труда. В материалах Горьковской и Кировской областных прокуратур, прокуратуры Мордовской и Марийской АССР имеется значительное количество документов, свидетельствующих о прекращении дел о контрреволюционных преступлениях либо за недоказанностью обвинения, либо по причине нарушений УПК и следственной работы. Прокуратурой по таким делам выносился протест1.

О недопустимости необоснованного привлечения к ответственности за контрреволюционные преступления говорилось на оперативном совещании работников отдела по спецделам при прокуратуре Горьковской области 21 января 1943 г. На совещании было принято следующее постановление: «В целях недопущения необоснованных арестов, совещание обязывает каждого прокурора (курсив мой – В.С.) спецотдела, под личную ответственность, тщательно и глубоко изучать представляемые материалы на санкцию и составлять подробные обзоры»2.

На совещании работников прокуратуры в г. Арзамасе 18 октября 1943 г. заместитель прокурора области Гусев говорил об исключительной политической важности правильной работы по делам о контрреволюционных преступлениях. Особое внимание им было обращено на качество расследования: «Такие факты как прекращение дел, неосновательное привлечение и арест кого-либо вообще, и особенно в условиях военного времени, являются нетерпимыми. Нельзя терпеть подобных фактов в работе по делам о к.р. преступлениях и особенно в условиях войны, когда у многих имеются родственники на фронте и поэтому всякое неосновательное привлечение, а особенно неосновательное привлечение по этой категории дел является недопустимым и преступным»1.

Говоря о репрессивной политике в отношении граждан, допускавших в годы войны антисоветские политические высказывания или «контрреволюционные» действия, необходимо учитывать довоенный «опыт» деятельности органов НКВД, который, помимо прочего, характеризовался заинтересованностью следователей в «выявлении врагов народа» и, нередко, фабрикацией дел. Относительно деятельности системы политического контроля в период Великой Отечественной войны поводов для подобного обвинения было значительно меньше, несмотря на то, что нарушения ст. 136 УПК2 имели место и в исследуемый период и были далеко не единичными.

Об этом, в частности, говорилось в письме Прокуратуры СССР, адресованном прокурору Горьковской области 24 апреля 1942 г.: «Поскольку случаи фальсификации и применения к обвиняемым незаконных методов при ведении следствия не единичны, Вам надлежит разобраться и поставить вопрос перед начальником УНКВД о принятии соответствующих мер и изжить подобные явления»3.

Кроме того, о количестве подобных нарушений со стороны следователей говорить сложно, поскольку факты выяснялись, как правило, уже в ходе судебного процесса по жалобе обвиняемого или в ходе прокурорской проверки. Но далеко не все могли набраться смелости и заявить на суде о применении к ним методов физического воздействия. В целом же, как нам представляется возможным утверждать на основании анализа документов, репрессивная система действовала в соответствии с обстановкой военного времени и старалась не допускать огульных арестов и необоснованного обвинения. Особенно после коренного перелома в войне, когда опасность внутренней дестабилизации в стране стала снижаться.

Например, с 1 января по 1 июля 1943 г. отдел по спецделам прокуратуры Горьковской области прекратил или отправил на доследование несколько дел. Так, в г. Арзамасе был арестован по подозрению в антисоветской деятельности бывший служитель культа некто Сенниковский в возрасте 70 лет. Кроме этого ему было предъявлено обвинение в нарушении паспортного режима. Расследование показало, что никакой агитации он не вел, а нарушение режима состояло в том, что он дважды оставался ночевать у знакомых, не имея при себе паспорта. За недостаточностью собранных доказательств дело было прекращено1.

Опасность любых проявлений деструктивной направленности в военное время обусловливала усиление контроля над следственной работой и обоснованностью приговоров. Как и любая система, в качестве основного компонента которой выступает человек, со своими индивидуальными особенностями, система политического контроля не была лишена изъянов. В ее работе порой допускались излишне жесткие, необоснованные приговоры, «выбивание» показаний из подозреваемых, которые могли привести к негативному отношению к власти и усилению влияния де-мотивирующих факторов.

Состояние следственной работы по спецделам в обзоре УНКГБ по Горьковской области от 24 августа 1943 г. было названо находящимся на «очень низком уровне»2. В качестве основных недостатков этой работы были названы нарушения уголовно-процессуальных норм, недобросовестное, необъективное ведение следствия, формально-бюрократическое отношение к допросам свидетелей. Например, как отмечал в обзоре начальник УНКГБ по Горьковской области комиссар госбезопасности Баскаков, при допросах имели место подобные случаи. «При допросе малограмотного колхозника или неграмотного человека часто встречаешь следующее изложение показаний: «мне известно, что «Х» – человек антисоветский, систематически проводит антисоветскую, профашистскую пораженческую агитацию». Свидетель не только не мог так показать, но он даже не понимает значения этих слов»1. Связывая подобные факты с излишней «бдительностью» следователей, начальник УНКГБ приводит несколько характерных примеров необоснованного привлечения граждан к ответственности. В данном случае нам интересен его подход к осуществлению политического контроля, который должен выявлять действительных шпионов, паникеров, дезорганизаторов и т.д. Он говорил об этом так: «Понятно стремление оперработника поймать шпиона и его разоблачить. Но такими методами работы шпиона не поймаешь, а такие шпионы, как Волобуева (арестованная за дезертирство с завода и нарушение паспортного режима – В.С.), не нужны»2.

Вопрос о качестве следственной работы по делам о контрреволюционных преступлениях с 1943 г. стал одним из проблемных. С целью осуществления контроля за следствием и установления фактов нарушения ст. 136 УПК с 27 августа по 4 сентября 1943 г. прокурор отдела по спецделам прокуратуры СССР Меньшов проводил проверку Горьковской областной прокуратуры. В ходе этой проверки, действительно, был выявлены подобные факты.

Некоторые работники УНКГБ Горьковской области в процессе следствия допускали применение незаконных методов следствия. В частности путем «угроз, применения стойки, ареста, нанесения побоев обвиняемым, свидетелям, вынуждали последних давать ложные, провокационные показания, чем создавали отдельные искусственные дела»3.

В качестве примера представитель прокуратуры отметил ряд дел, по его мнению, наиболее характерных. Дело по обвинению бухгалтера Керженского сельпо Семеновского района М.П. Болотовой 1906 г.р., происходившей из семьи кулака. Она была арестована 2 сентября 1942 г. На первом допросе обвиняемая в антисоветских высказываниях частично признала себя виновной. Ее виновность подтвердили на предварительном следствии свидетели. Но на судебном следствии 21 декабря 1942 г. и Болотова, и все свидетели от своих показаний отказались, после чего облсуд возвратил дело на доследование.

В процессе дополнительного расследования выяснилось, что следователь Изутов, который вел дело, «у своего стола продержал ее (обвиняемую – В.С.) 4 часа стоя, всячески ее ругал, в силу чего она подписала протокол допроса»1. Свидетель А.Н. Смирнова показала, что протокол допроса она подписала потому, что следователь Куликов «стучал кулаком по столу, крича на нее, угрожая отдать ее под суд, если она не подпишет протокол допроса»2. После чего она протокол подписала.

Свидетель Е.С. Плотникова показала, что в конце сентября 1942 г. ее вызвал к себе оперуполномоченный Изутов, составил протокол допроса и требовал его подписать. Когда Плотникова отказалась, Изутов «начал на нее кричать, оскорблять. После чего вызвал дежурного милиционера, арестовал Плотникову и отправил ее в милицию, где ее продержали с 6 часов вечера до 12 часов ночи3. Данное уголовное дело было прекращено 31 января 1943 г. прокурором области. Болотова незаконно содержалась под стражей 5 месяцев. Материал о незаконных действиях следователей Изутова и Куликова 6 февраля 1943 г. был передан прокурору войск НКВД Лебедеву.

Далее происходит вполне объяснимое, с точки зрения «солидарности» спецслужб. Дело следователей передают на рассмотрение сначала в особую инспекцию УНКВД, а затем на расследование тому же… Изутову. Он вновь вызывает на допрос всех свидетелей по делу и склоняет их к отказу от показаний против самого себя. После чего следователь особой инспекции УНКВД Чечуров составляет заключение о «невиновности» Изутова и Куликова. Этот факт настолько возмутил представителя прокуратуры СССР, что он в своем отчете выразил суждение о необходимости немедленного привлечения данных следователей к уголовной ответственности1.

Фактами применения незаконных методов ведения следствия заинтересовались в Прокуратуре СССР. Заместитель Прокурора СССР Сафонов 20 октября 1943 г. в письме прокурору Горьковской области Осипову обращал внимание на необходимость своевременного информирования о подобных фактах: «…...но об этом в Прокуратуру Союза ССР спецдонесение не посылали, тогда как каждое такое нарушение нужно рассматривать как очень серьезный факт и срочно информировать Прокуратуру Союза ССР»2. После этого прокурор Горьковской области Осипов 26 января 1944 г. отправил в Прокуратуру СССР обстоятельный доклад о фактах нарушения ст. 136 УПК, в котором приводил цифры и конкретные примеры подобных нарушений.

Поскольку подобные факты выявлялись в процессе надзора за следствием, либо уже на суде, приведенные в письме цифры, скорее всего, не отражали реального положения дел. Согласно данным, которыми располагал прокурор области Осипов, за 1942 г. из 650 оконченных дел имели место нарушения ст. 136 УПК по 4 делам3. За 1943 г. из числа оконченных 305 дел нарушения в работе следствия были выявлены по 7 делам на 9 человек4. При этом следователей, уличенных в применении незаконных методов, либо вообще не наказывали, либо наказывали слишком мягко.

Так, упоминавшиеся выше следователи Изутов и Куликов, судя по докладу прокурора области, вообще не понесли наказания, а следователи Шахунского РО Слепов и Чеканов, чья вина была установлена, подверглись аресту на 15 (! – В.С.) суток5.

Приходится признать, что нарушения со стороны следователей, точное количество которых установить не представляется возможным, нельзя считать редким исключением. Именно поэтому такое положение дел стало предметом внимания прокуратуры. В частности, прокурор Горьковской области Осипов в докладе Прокурору СССР К.П. Горшенину писал: «Считаю неправильной установившуюся практику привлекать следователя о нарушении ст. 136 УПК только в том случае, если дело прекращено или вынесен оправдательный приговор, ответственность должна наступать и тогда, когда вынесен обвинительный приговор»1. Данное заявление недвусмысленно указывает на неполную статистику подобных правонарушений со стороны следователей.

Тем не менее, примерно с конца 1943 г. власть стала обращать более серьезное внимание борьбе с неправомерным наказанием. Следствие и репрессию в отношении виновных в контрреволюционной деятельности власть старалась также контролировать. Как и в случае с наказанием за нарушение трудовой дисциплины излишнее и неоправданное применение мер административно-правового воздействия могло вызвать отрицательный эффект в сознании дисциплинированных и политически лояльных трудящихся.

Об этом, в частности, говорилось на кустовом совещании прокуроров центральных областей РСФСР по вопросам следственной работы в период Великой Отечественной войны в марте 1944 г. Выступая на этом совещании, заместитель Прокурора СССР Шаховской отмечал особый характер следственной работы по делам о контрреволюционных преступлениях. «Мы имеем дело с особой категорией преступности, – говорил он, – и поэтому каждое нарушение при разборе дел, каждая наша ошибка в этом вопросе, это ошибка в сто раз серьезнее, чем ошибка по обыкновенному уголовному делу (курсив мой – В.С.)»2. Далее заместитель прокурора прямо указывал на негативные последствия допущения незаконного осуждения: «Мы имеем дело с такими острыми преступлениями, при которых заключение под стражу человека невиновного приводит к отрицательным последствиям (курсив мой – В.С.), и напротив, если мы упустили контрреволюционера, то мы сами допускаем государственное преступление»3.

Такое откровенное (естественно для узкого круга коллег) заявление не только свидетельствует о динамичности и рефлексии власти в вопросах политического контроля, но и говорит о существовании примеров обратного свойства, которые и приводили к возникновению антисоветских настроений и отрицательной мотивации труда. «По совести говоря, когда возьмешь это дело, да подумаешь как следует над тем, что там написано, совершенно ясным становится, что дело велось неправильно. Какой-нибудь председатель колхоза ставил перед собой мировые задачи, или председатель с/совета ставил перед собой чуть ли не свержение всей советской власти. Здесь думать надо» (курсив мой – В.С.), – говорил на совещании Шаховской. Особо он отметил необходимость более тщательного расследования дел со стороны прокуроров. Если дело, как было сказано в его докладе, рассматривается в трибунале, обвиняемый имеет возможность привлечь свидетелей. Если же Особым совещанием, то все то что присылают в обвинительном заключении прокуроры – «это и будет служить основанием для принятия решения Особым совещанием…... Если дело расследовалось неправильно, то здесь на Особом совещании может быть осужден человек, который в самом деле является невиновным»1. Неправильное расследование дел (в основном это было нарушение ст. 136 УПК) было названо в докладе «буквально преступлением»2.

Таким образом, на основании проанализированных документов можно сделать следующие выводы. Де-мотивирующий эффект, вызванный отношением к власти и проводимым ею мероприятиям, в годы Великой Отечественной войны был связан, прежде всего, с прогностическим компонентом сознательной деятельности человека. Недоверие к власти, критическое восприятие управленческих решений, проявление пораженческих настроений в первую очередь сказывались на отношении человека к ожидаемому результату труда. Высокая степень трудоотдачи находила обоснование в сознании каждого трудящегося только стремлением к достижению победы. Только победа оправдывала политику власти в области трудовых отношений. Сомнения в способности достичь этой цели, по сути, лишали смысла сознательный высокоинтенсивный труд. Именно поэтому настроения трудящихся, характеризующиеся подобными сомнениями, становились предметом постоянного контроля со стороны власти.

Опасность в данном случае заключалась в потенциальной подверженности таким настроениям политически лояльных граждан. Без постоянного контроля за политическими настроениями, без системы наказания за антиправительственные высказывания и деяния, такие настроения могли охватить и в целом патриотично настроенных граждан, что неизбежно приводило бы к снижению трудовой мотивации.

Необходимо также иметь в виду, что состав преступления по так называемым контрреволюционным делам был продуктом сознательной деятельности человека. Негативное отношение к власти, к политической системе СССР, выражение симпатии к противоборствующей стороне, сомнение в необходимости ведения оборонительной войны, были результатом не сиюминутных суждений, а обдуманных, осознанных оценок, сформировавшихся на протяжении определенного времени. Данное обстоятельство в условиях войны не оставляло правительству иного варианта борьбы с паникерскими, антигосударственными, а в конечном счете – профашистскими настроениями. Поэтому факт необходимости осуществления контроля за подобными преступлениями в условиях военного времени и соразмерного чрезвычайной ситуации наказания за их совершения не вызывает сомнения.

С другой стороны, стараясь не допускать снижения конструктивной поведенческой мотивации, которое могло быть вызвано применением незаконных методов политического контроля, власть примерно с конца 1943 г. стала уделять более серьезное внимание борьбе с неправомерным наказанием. Как и в случае с наказанием за нарушение трудовой дисциплины излишнее и неоправданное применение мер административно-правового воздействия могло вызвать отрицательный эффект в сознании дисциплинированных и политически лояльных трудящихся.

Мотивы антисоветских преступлений также претерпевали изменения в ходе войны. Если в 1941–1942 гг. антиправительственные, контрреволюционные высказывания и действия были связаны, в первую очередь, с сомнением в возможности и необходимости защиты страны, то после коренного перелома в войне, когда таких сомнений почти не осталось, подобные действия были вызваны стойким неприятием советской действительности. Например, осенью 1941 г. на трудовом настрое граждан негативно отразилась эвакуация населения западных областей и жителей Москвы, что многими в том момент воспринималось как явное свидетельство невозможности обороны западных рубежей страны, вызывало неуверенность в завтрашнем дне, и, в конечном счете, приводило к потере трудовой мотивации. В этот же период отмечены высказывания о силе германской армии, о лояльности немцев к пленным, об экономическом и военном превосходстве Германии. Они резко контрастировали с образом врага, создаваемым официальной пропагандой и привносили сомнения в сознание трудящихся.

Необходимость интенсивно трудиться, защищать советский строй в значительной степени отрицалась гражданами, так или иначе пострадавшими от советской власти. Значительное количество антисоветских высказываний или действий были связаны с попытками и намерениями людей, их совершивших, восстановить утраченное при советской власти положение. Об этом говорит анализ социального происхождения обвиняемых, проведенных отделами по спецделам областных прокуратур и прокуратуры СССР. Неслучайно, что «бывшие» кулаки, торговцы, крестьяне-единоличники в своих «контрреволюционных» высказываниях проявляли частнособственнические настроения, критикуя колхозный строй, вспоминая добрым слово жизнь и материальное благополучие до революции.

На завершающем этапе войны деструктивные настроения, связанные с сомнениями в победе, с жесткой критикой власти были, в основном, свойственны лишь принципиально настроенным против советской власти гражданам. Да и то – только тем, кто не выражал таких настроений ранее и не попал под действие репрессивной машины. В целом же, как нам представляется возможным утверждать на основании анализа документов, репрессивная система действовала в соответствии с обстановкой военного времени и старалась не допускать огульных арестов и необоснованного обвинения. Особенно после коренного перелома в войне, когда опасность внутренней дестабилизации в стране стала снижаться.

Сам факт появления информации о таких преступлениях в компетентных органах, что являлось поводом для начала производства уголовных дел, подтверждает тезис о существовании системы политического контроля, действенными компонентами которой были не только контролирующие органы, но и отдельные граждане СССР. При этом надо сказать, что деятельность этой системы была опосредована конкретно-историческими условиями и не может оцениваться исходя из исключительно современных тенденций развития общественно-правовых институтов. В частности, наличие и функционирование этой системы во многом обеспечило высокую степень трудовой мотивации и четкую работу тыла в годы войны.

Характерно, что практика применения ст. 58 УК РСФСР (контрреволюционные преступления) сводилась, как правило, к приговорам в виде 10 лет лишения свободы или расстрелам. Например, за 11 месяцев 1942 г. военный трибунал г. Горького осудил 140 человек по ст. 58. Из них 65 человек были расстреляны и 75 человек получили срок 10 лет1. (Для сравнения: за этот же период за дезертирство из действующей армии в Горьковской области были осуждены 4 207 человек). Причем строгость подобных мер объяснялась в информационном докладе трибунала необходимостью предотвратить рост этого вида преступлений и «повысить бдительность трудящихся». То есть эти меры признавались превентивными, можно сказать, «устрашающими».

Другими словами, функционирование системы политического контроля в годы Великой Отечественной войны было обусловлено необходимостью не допустить духовного разъединения граждан перед опасностью уничтожения государства, задачами сплочения для достижения общей цели и борьбой с теми немногочисленными, но от того не менее опасными элементами, не желавшими разделять эти цели. «Страна – как одна струна!»2 – так образно и лаконично передал в своем дневнике 1941 г. горьковский историк Н.М. Добротвор то эмоциональное состояние общества, которое было достигнуто, в том числе, и методами политического контроля, и которое, в конечном счете, позволило победить фашизм.

Глава III
^ Информационно-идеологические
аспекты формирования
трудовой мотивации
Слово – всегда несет в себе больше смысла, чем в него стремились вложить, и больше, чем хотят в нем услышать.

В.В. Кожинов. Великая война России



^ §1. Информационно-идеологический
контроль
Великая Отечественная война, особенно ее начальный период, характеризовалась наличием ряда проблемных ситуаций в социально-экономической, политической и идеологической сферах. Вызваны они были не только фактором внешней угрозы, но и рядом внутренних факторов. Одним из них был фактор неопределенности, связанный с потребностью человека в информации. Как отмечает И.Г. Скотников, «источником неопределенности выступает дефицит той информации, которая требуется субъекту для решения задачи, либо, напротив, избыток информации. В обоих случаях возникает многоальтернативность выбора решений и поэтому – субъективная неопределенность относительно выбора одной из альтернатив. В силу этого такой выбор представляет для субъекта проблему»1. Государство, пытаясь сформировать2 единое мотивационное поле трудовой деятельности, прибегало, в том числе к методам контроля над информацией и идеологией3.

Начало Великой Отечественной войны, несмотря на все подготовительные мероприятия, было для многих граждан неожиданным. Масштабы и скорость продвижения фашистских армий вглубь страны, помимо непосредственной угрозы завоевания, таили в себе угрозу негативного психологического воздействия на сознание трудящихся. Информация о ходе войны была доступна жителям тыловых областей, не вступавших в прямой контакт с противником, лишь в опосредованном варианте. Власть стремилась путем ограничения негативной, пугающей, де-мотивирующей информации снизить степень ее деструктивного влияния на поведенческую активность населения.

Одним из самых эффективных средств осуществления информационно-идеологического контроля было радио1. Радио обладает некоторыми специфическими характеристиками и функциями информирования населения. Это оперативность2, которая в критических ситуациях выходит на первый план, и манипулятивная функция3, которая составляет один из главных элементов системы информационно-идеологического контроля.

Кроме того, радиовещание «оказывает несомненное психологическое влияние на людей»4. Это связано с тем, что радио, «ориентированное, прежде всего, на слуховое восприятие, воздействует более других на воображение человека…... Радио возбуждает фантазию, стимулирует чувства и тем самым дает работу и мышлению, и неосознанным эмоциям»5.

В критической ситуации войны, в условиях трудно прогнозируемого результата с целью установления контроля над информацией властью было принято решение об ограничении каналов ее поступления путем изъятия у населения радиоприемников индивидуального пользования1.

Интересно заметить, что в постановлении говорилось: радиоприемники изымаются на временное хранение до окончания войны2. Это должно было подчеркнуть уверенность власти в положительном исходе войны, передать эту уверенность населению. Вся официальная информация, согласно этому постановлению, должна была распространяться только при помощи радиоприемников коллективного прослушивания в клубах, радиоузлах, учреждениях, на предприятиях и в строго определенные часы.

Граждане, не сдавшие радиоприемники, подлежали строгой уголовной ответственности. Постановление Пленума Верховного суда СССР №29/13/у от 14 июля 1941 г. установило меру этой ответственности. Пленум в ответ на запросы с мест дал указание: «случаи уклонения от сдачи радиоприемников и радиопередающих устройств, предусмотренной постановлением Совнаркома СССР от 25 июня 1941 г., должны квалифицироваться по ст. 59-6 УК РСФСР и соответствующим статьям УК других союзных республик»3. Напомним, что данная статья квалифицировала особо опасные преступления против порядка управления СССР.

Отношение населения к изъятию радиоприемников можно проиллюстрировать на примере письма жительницы села Воскресенское Горьковской области секретарю обкома М.И. Родионову 24 июля 1941 г. «Наша семья живет в лесу, – пишет О.С. Большакова. – Отец вот уже 20 лет работает объездчиком...… До ближайшего селения от нас более трех километров. Мы знали обо всех новостях международной обстановки только благодаря радиоприемнику. Сейчас в нашей стране такая напряженная обстановка, сейчас более чем когда-либо, хочется, да и нужно знать все обо всем (курсив мой – В.С.), но у нас приемник взял радиоузел с. Воскресенского. Зачем и почему – нам никто не сказал»1. Далее автор письма просит: «Если можно, то пусть нам вернут приемник, а если это нельзя, то ничего, видно, не поделаешь»2. При этом обращает на себя внимание отсутствие и намека на возмущение несправедливостью, на критику местных властей, что так характерно для подобных писем. Видимо, автор письма, хотя и не была в курсе постановлений правительства, регламентировавших изъятие, как-то связывала это с военной необходимостью и идеологической кампанией. Неслучайно свою просьбу она подкрепляет сведениями о партийности всей семьи, за исключением отца3.

Строгость властных постановлений относительно работы радиоузлов в военное время накладывала настолько большую ответственность на партийных и государственных работников, что некоторые предпочитали совсем прекратить прослушивание радио, чем постоянно опасаться вклинивания фашистских радиостанций. Это приводило к тому, что население не только лишалось возможности получать интересующую информацию, но и, по сути, выходило из-под контроля государства. Данная ситуация настолько обеспокоила власть, что 20 октября 1941 г. секретарь ЦК ВКП(б) по идеологии, начальник Главного политического управления А.С. Щербаков отправил на места совершенно секретную телеграмму, в которой призвал к ликвидации неблагополучного положения с распространением информации.

В телеграмме, в частности, говорилось: «ЦК ВКП(б) известны множественные факты, свидетельствующие о крупных недостатках и грубых ошибках в радиовещании. Во многих районах Тамбовской, Пензенской, Рязанской, Горьковской, Вологодской областей совершенно не работают радиоузлы, в результате чего население лишено возможности слушать политическую информацию из Москвы»4. Телеграмма обязывала обкомы и крайкомы ВКП(б) восстановить работу районных узлов проводного вещания и разрешить парткабинетам, клубам, избам-читальням, «красным уголкам» использовать радиоприемники исключительно для коллективного прослушивания. В этом можно усмотреть расчет власти на общественные, моральные сдерживающие факторы возможных проявлений негативизма в отношении конкретной информации. А.С. Щербаков особенно подчеркнул, что местное партийное руководство должно «установить постоянный контроль партийных организаций за работой радиоузлов». О результатах работы и принятых мерах следовало докладывать в ЦК.

В ответ на телеграмму А.С. Щербакова 28 октября 1941 г. Горьковским обкомом было отправлено письмо, в котором отмечалось: «Бездействующих районных радиоузлов в области нет. Работают все. Но вследствие недостатка питания (остановка электростанций, недостаток бензина и т.д.) некоторые радиоузлы работают с перебоями»1.

Вещание на коротких волнах было вынужденным шагом, связанным с эвакуацией радиостанций из Москвы. По этой же причине центральное вещание перешло от трех программ к одной2. Вещание Главной редакции пропаганды осуществлялось на нескольких волнах: РВ-1 (1744 м), РВ-84 (1060 м), РВ-49 (531 м), РВ-43 (1293,1 м), РВ-96 (1947 м), РВ-59 (25 м), РКИ (39,38 м)3.

Одним из главных коммуникативных средств определения «текущего момента», направленности и результатов труда, прогноза на будущее для основной массы трудящихся была информация о положении дел на фронте, о ходе боевых действий. За период 1941–1945 гг. только в выпусках последних известий было передано до 7 тыс. корреспонденций из действующей армии4.

В зависимости от специфики внутренней мотивации человека, его отношения к власти информация о положении на фронте либо усиливала, либо ослабляла общую мотивацию к труду. В своем большинстве советские граждане искренне желали скорейшей победы над врагом, поэтому фактором, усиливавшим трудовую мотивацию, можно считать информацию о победах на фронте. Такая позитивная информация, во-первых, усиливала надежду на положительный исход войны, на снижение фактора внешней угрозы, во-вторых, придавала уверенность в своих силах и в правильности действий власти, в-третьих – давала ощущение удовлетворения от своего труда.

Цели усиления трудовой мотивации служила также политика цензуры, сокрытия или минимизации информации о неудачах, о числе потерь, поражениях, полного исключения информации, даже косвенно имевшей возможность вызвать сомнение в бесчеловечности врага.

Одним из главных содержательных аспектов пропагандистских радиопередач было снижение де-мотивирующего влияния информации о силе противника, о невозможности сопротивления ему. Даже после успешного контрнаступления, осуществленного Красной Армией под Москвой, опасность такого влияния оставалась исключительно актуальной. Блокировать его в сознании трудящихся должны были радиопередачи следующего содержания.

23 декабря 1941 г. в 18.00 по московскому времени в эфире радиостанции им. Коминтерна прозвучала статья «Не так страшен черт, как его малюют»1, в которой особое внимание было уделено связи неуверенности в победе, распространения слухов и деятельности фашистской пропаганды. Снизить страх перед врагом должны были следующие слова, сознательно принижающие успехи немецкой армии в Европе: «Военная прогулка (курсив мой – В.С.) немцев по Западной Европе удалась им благодаря численному перевесу в технике и в людях. /….../ Большую роль сыграла в этом и вражеская пропаганда, которая сеяла повсюду панические слухи, подрывала стойкость и боевой дух армий противника, возбуждала неуверенность в своих силах и у народа, и у солдат подвергшейся нападению страны»2. Кроме прямого указания на причины поражения европейских стран, в передаче косвенно проводилась главная мысль: возможность победы СССР тесно связана с недопущением подобных настроений.

Самоотверженный труд стимулировался, в том числе, и с помощью развенчания информации о непобедимости врага, активизации чувства мести. 17 декабря 1941 г. в 17 ч. по радио звучала статья майора Шарончикова «Документы, зовущие к мести». В ней характерно для этого периода сочетались идеи развенчания образа непобедимости врага и невозможности для него скрыться от народного гнева: «Не уйдут гитлеровские банды от суровой кары. В нашей земле они навсегда найдут себе могилу. За кровь и страдание наших людей, за поруганную нашу землю мы будем мстить беспощадно»1.

В переданной в тот же день речи отбойщика Карагандинского угольного бассейна Георгия Руденко говорилось: «Я знаю, что сейчас меня слушают тысячи таких же молодых людей, как и я сам, и очень волнуюсь. Это потому, товарищи, что в сердце слишком много накипело и словами все это даже передать трудно»2. Такое эмоциональное начало выступления должно было способствовать достижению цели высокой восприимчивости слушателей к дальнейшей информации-призыву: «Мы работаем, забывая об усталости. Одна у нас мысль, одна забота: помочь Красной Армии быстрее разгромить немцев»3. Дополняя предыдущую информацию, данная речь вызывала ощущение единства эмоций, восприятия действительности, целей и задач интенсивного самоотверженного труда и, соответственно, повышала конструктивную мотивацию.

Передача под заголовком «Буду работать еще самоотверженнее», прозвучавшая в эфире в 12 ч. 30 мин. 23 декабря, была посвящена письму токаря энского завода Матвеева. В нем он, в частности, говорил: «Мою, энергию, казалось, удесятерила ненависть к врагу, предательски ворвавшемуся на нашу землю»4. Причем, слово «казалось» было вычеркнуто цензором: у слушателя не должно было возникать сомнению по поводу отношения трудящегося человека к завоевателю. Оно должно было быть именно таким, а пример токаря Матвеева должен был стать одним из факторов трудовой мотивации.

Далее в письме эта тема получила развитие: «У меня от ненависти к этим двуногим зверям сжимаются кулаки. С какою бы радостью я задушил этих мерзавцев своими собственными руками. Скорее истребить их всех до единого, очистить от этой мрази нашу родную землю, освободить от фашистского гнета и насилия родные города и колхозы. С этой мыслью я живу и работаю, ставя перед собой одну цель – как можно лучше работать для фронта (курсив мой – В.С.)»1. Последняя фраза была изменена цензором на «цель – лучше помогать фронту». Видимо это изменение должно было подчеркнуть ощущение сопричастности к победам на фронте, что, по мнению цензора, должно было усилить мотивирующую составляющую ключевой фразы письма.

Советская информационно-идеологическая машина в начальный период войны активно боролась против создаваемого вражеской пропагандой позитивного образа немецких оккупационных властей. В печати и по радио в большом количестве распространялась информация о зверствах фашистов, о массовых убийствах мирных жителей. В то же время, как показывают источники, среди населения прифронтовых областей активно циркулировали слухи о восстановлении немцами на оккупированной территории дореволюционных порядков, что выглядело весьма привлекательным для некоторого количества советских граждан. Содержание радиопередач в этом период раскрывает сущность информационно-идеологического воздействия на сознание «неустойчивой» части рабочих и крестьян.

Например, в передаче «Гитлеровцы – злейшие враги советского крестьянства», прозвучавшей в эфире 29 декабря 1941 г. в 18 ч. 20 мин., приводились примеры негативного отношения захватчиков к колхозникам на оккупированной территории. При этом цензура применила метод сокрытия информации, дабы она не вызывала ненужных власти вопросов и аналогий. В первоначальном варианте текста радиопередачи говорилось: «Фашисты забирают себе весь хлеб, все имущество колхоза. Они сохраняют колхозы в качестве крупных хозяйств, работающих на немецкую армию, заставляют крестьян работать даром, а иногда обещают давать им одну шестую или даже седьмую часть, но на деле и этого не делают». После правки цензора в эфире прозвучала лишь первая фраза2. Информация о том, что немцы не только не уничтожают население, но и сохранили колхозы и обещают за работу в них часть урожая, могла существенно снизить мотивацию и желание колхозников трудиться в советских колхозах, добывая пропитание на собственном подсобном участке.

Фраза: «В деревнях Ленинградской области ежедневно гонят население на принудительные работы» – была допущена цензором к эфиру, поскольку не представляла в этот период излишне опасной аналогии с советской трудовой политикой – трудовая повинность в СССР оставалась все же чрезвычайной, а не ординарной формой организации труда. Но в эту фразу цензором было добавлено уточнение. Получилось: «В деревнях Ленинградской области, захваченных временно…...»1. Это дополнение полностью соответствовало политике формирования в сознании населения уверенности в победе, и должно было подавить в сознании слушателя ощущение неизвестности, неопределенности относительно перспектив развития ситуации на фронте. А от степени этой уверенности во многом зависела мотивация труда.

Региональное радиовещание также развивалось в русле контрастно-негативного изображения образа врага. Например, в передаче Мордовского областного радиокомитета от 12 августа 1941 г. под названием «Могучий трудовой подъем среди железнодорожников» в качестве мотивирующего эффекта была использована информация об условиях труда на Рузаевском узле в начале ХХ в. «Старшим акционером бывшей Московско-Казанской железной дороги был тогда немец Фон Мекк», – говорилось в передаче2. Далее шла довольно неприятная, но адекватная ситуации характеристика: «Он был похож на дьявола и зверя, прообраз теперешних немецких фашистов»3. В 1900 г. акционерному обществу оказалось выгодным перевести основное депо из Пензы в Рузаевку. «Фон Мекк издал приказ: «Переселиться в Рузаевку со всеми паровозами»4. Далее в передаче использованы воспоминания ветеранов депо:

«– Жизнь тогда в Рузаевке оказалась хуже тюрьмы, – вспоминает старый рабочий депо тов. Дмитриев.

- Под жилое помещение для проводников были отведены старые бани, представлявшие собой тесные, вонючие сараи. Рабочих бессовестно эксплуатировали. Машинисты и помощники работали по 400 с лишним часов в месяц»1.

Какие мысли и чувства должна была вызывать эта передача? Во-первых, немцы исторически стремились в Россию ради эксплуатации ее богатств и населения; во-вторых, условия труда и быта при этом были намного тяжелее, чем современные (военные); в-третьих, решить все проблемы, вызванные войной с немцами можно только интенсивным трудом: «Горячее желание ускорить победу над врагом – источник невиданного повышения производительности труда»2.

Официальная пропаганда для оказания наибольшего эффекта на сознание слушателя должна была восприниматься как достоверная, правдивая, соответствующая действительности информация. Применение методов сокрытия или искажения информации о событиях на фронте во многом было обусловлено невозможностью для подавляющей части тылового населения проверить её достоверность. Неправдоподобные же сообщения о трудовой жизни и быте в тылу сразу же опровергались самой практикой. Допущение такой информации было опасно для власти тем, что она могло вызвать недоверие трудящихся, которое могло быть перенесено на информационную политику в целом. Поэтому работа цензоров сводилась, порой, к исправлению текстов радиопередач, звучавших излишне сомнительно или неоднозначно.

Например, в статье «Шире вовлекать женщин на железнодорожный транспорт» от 31 декабря 1941 г. говорилось: «Слесарь-автомат­чик Тарасов сражается с врагами на фронте Отечественной войны. Бывшая уборщица, молодая девушка Катя Бородина с лихвой выполняет его производственные нормы (курсив мой – В.С.)»3. Эта фраза могла вызвать у слушателя серьезное недоумение: видимо слесарь Тарасов работал не слишком интенсивно, так что простая девушка, уборщица «с лихвой выполняет его нормы». Обратный вариант объяснения представлялся еще более неправдоподобным. Поэтому данная фраза была вычеркнута цензором. Вместо нее появилось: «Бывшая уборщица, молодая девушка Катя Бородина встала на его место»1.

В то же время трудно переоценить влияние позитивного образа советского труженика, созданного пропагандой, на формирование конструктивной мотивации труда. Примеры трудового героизма призваны были мобилизовать радиослушателей на аналогичную повышенную трудоотдачу. Например, в радиопередаче отдела агитации и пропаганды радиокомитета Мордовской АССР от 5 августа 1941 г. говорилось:

«Даже человеку, постоянно живущему в своей деревне, трудно уследить за всей ее деятельностью в дни Великой Отечественной войны: жизнь, полная событиями, течет как многоводная, бурная река. Она, меняясь на глазах людей, приносит с собой все новое и новое»2, – фраза, которая была призвана «настроить» слушателя на повышенное восприятие информации. Радио «знает» намного больше каждого гражданина, поэтому ему необходимо доверять, к его советам – прислушиваться. Далее – без перехода – фраза о необходимости интенсивного труда:

«Закон военного времени: «Побеждает тот, кто наиболее полно мобилизовал все свои силы и возможности», – все более входит в сознание советских людей»3. Обращает на себя внимание утвердительная формулировка: «закон…... входит в сознание людей». Такое построение подачи информации не должно было оставлять сомнений в обратном, а приводимые далее примеры трудового героизма с указанием конкретных фамилий героев «закрепляли» эту уверенность4.

Далеко не случайно, что героями подобных радиопередач были женщины, девушки. Именно этот образ обладал широкими возможностями воздействия на слушателей, поскольку воспринимался более эмоционально: являлся, с одной стороны – предметом восхищения трудовым героизмом, с другой – примером для подражания.

Так, в статье «Неустанно развивать творческую инициативу масс», прозвучавшую в эфире 16 февраля 1942 г., просматривается довольно характерный для такого рода радиопередач образ девушки-труженицы, который на уровне эмоционального восприятия должен был вызвать реакцию, выраженную лозунгом «Делай, как я!». В радиопередаче говорилось: «Советская патриотка Кукушкина…... знала, что чем больше она сделает, тем ощутительнее будет на фронте ее помощь, тем крепче будут удары по врагу.

- Хотя моя работа маленькая, незаметная, но она нужна фронту, – говорит т. Кукушкина.

Сознание ответственности перед фронтом заставило скромную рядовую работницу еще внимательнее присмотреться к своей работе, подумать над каждым движением, подсказало Кукушкиной способ усовершенствовать свой стахановский труд (курсив мой – В.С.)»1.

Обращает на себя внимание тот факт, что последние слова звучат не просто как информация, но и как скрытый призыв, побуждение, подсказка – так нужно поступать всем, кто хочет помогать фронту, усовершенствуя свой труд. Призыв этот подкреплен в статье доказательством возможности и необходимости для остальных тружеников перенимать позитивный опыт молодой девушки: «Ее пример заставил работниц, занятых на других операциях, глубже вникнуть в свою работу, пробудил в них инициативу, сметку (курсив мой – В.С.)»2. Другими словами, образ трудящегося, создаваемый в условиях информационно-идеологического контроля, был направлен на формирование позитивного примера для подражания, конструктивного образца, усиливавшего мотивацию труда.

Главной составляющей информационно-идеологического контроля в годы Великой Отечественной войны можно считать идею о неизбежности победы СССР, которая в самые тяжелые периоды войны постоянно поддерживалась властью на уровне веры в чудо. А также идею о необходимости защищать государство и власть как нечто неотъемлемое от понятия «Родина». Довольно показательна в этом отношении, например, радиопередача, прозвучавшая в эфире 15 и 16 февраля 1942 г. с характерным названием – «Идея, рождающая героизм». В ней говорилось: «Советский народ ведет войну за свою честь, за свою свободу и независимость...… Идея защиты Отечества овладела массами и рождает в массовом масштабе героизм, отвагу и самоотверженность»1.

Диалектическая взаимосвязь между получаемой человеком информацией и его конкретным поведением позволяет нам говорить о том, что человек проявлял трудовой и ратный героизм как средство защиты от врага чего-то реально своего. Ощущение того что «советская страна – наша страна» было как результатом информационно-идеологического воздействия, так и отражением в сознании трудящихся реального положения дел.

С другой стороны, ожидание победы, или хотя бы позитивных изменений на фронте не могло быть бесконечным. В условиях напряженного труда для человека было очень важным знать хотя бы приблизительные сроки проявления результатов этого труда, приближения победы. Власть прибегала для этого к некоторым психологическим методам информационного воздействия. Например, осенью–зимой 1941–1942 гг. многократно и в разной форме транслировались слова И.В. Сталина, произнесенные на параде 7 ноября 1941 г. Он говорил: «Нет сомнения, что Германия не может выдержать долго такого напряжения. Еще несколько месяцев, еще полгода, может быть годик, – и гитлеровская Германия должна лопнуть под тяжестью своих преступлений»2. Кроме желания вселить уверенность в окончательной победе, обращает на себя внимание и определение сроков ее достижения. Во-первых, они определены достаточно четко: минимум несколько месяцев, максимум – год. Во-вторых, руководитель государства оставляет за собой право на определенную погрешность, ошибку в расчетах – он говорит «может быть», что было совершенно не случайно. Более точное определение сроков окончания войны могло вызвать недоверие слушателей и отторжение всей позитивной информации вообще. В-третьих, очень характерно применение уменьшительного суффикса «-ик» в определении срока поражения Германии. Слова «год» и «годик» воспринимаются человеком по-разному. «Годик» звучит как меньшая по протяженности временная характеристика, вызывая в сознании слушателя эффект ничтожности срока.

Анализ материалов главной редакции пропаганды Государственного комитета по радиовещанию показывает, что после коренного перелома в войне, примерно с конца 1943–начала 1944 гг. содержание радиопередач несколько меняет свою направленность, что, безусловно, было связано с изменением ситуации на фронтах Великой Отечественной войны. Переход стратегической инициативы в руки советского командования мало у кого оставлял сомнения по поводу окончательного исхода войны. Красная Армия наступала, а информация о наступлении служила мощным эмоциональным стимулом к интенсивному труду. К тому же непреходящий интерес трудящихся к событиям на фронте теперь, в отличие от начального периода войны, было чем удовлетворить. Именно поэтому в радиопередачах января 1944–1945 гг. преобладают материалы под заголовком «На фронтах Отечественной войны»1.

Информация о победах сама по себе была способна повысить мотивацию труда: возможность скорейшей победы прочно увязывалось в сознании трудящегося с необходимостью не снижать темпов и качества труда. С другой стороны, интенсивность использования призывов в качестве методов усиления мотивации к 1944 г. частично привела к снижению восприимчивости к подобным стимулам и, соответственно, к снижению их эффективности. Можно даже предположить, что трудящиеся несколько устали от постоянно повторяющихся призывов, причем морально-психологическая усталость, невосприимчивость во многом была обусловлена усталостью физической, накопившейся за годы войны. Это очень хорошо понимали в Главной редакции пропаганды и произвели соответствующие коррективы. Так, название статьи в виде призыва «В Новом году усилим помощь доблестной Красной Армии», которая должна была выйти в эфир 4 января 1944 г. цензор зачеркнул и принял решение: «Объявлять по 1-й странице»2.

В Марийской АССР в 1944 г. местные радиопередачи включали в себя краткую оперативную сводку на марийском языке, последние известия и передачи тематического характера. Их содержание также свидетельствует о некотором ограничении использования призывов как средства стимулирования труда. Информация о трудовом подъеме, в отличие от периода начала войны, уже не воспринималась позитивно, вызывала сомнения у слушателей. Поэтому, например, в передаче от 13 сентября 1944 г. цензором были вычеркнуты следующие слова «Волна предоктябрьского соревнования охватила колхозы Горно-Марийского района»1. А в передаче от 15 сентября из выступления заместителя начальника управления трудовых резервов МАССР Чудиной было исключено утверждение: «С 15 сентября...… сотни тысяч юношей и девушек нашей страны придут в учебные заведения трудовых резервов, чтобы научиться здесь мастерству, а затем влиться в ряды нашего рабочего класса»2.

Исключение этой информации было продиктовано ее несоответствием фактическому положению дел, что могло вызвать критическое отношение со стороны слушателей не только к данной информации, но и к сопутствующей ей.

Таким образом, учитывая то, что радио было одним из самых эффективных средств информационно-идеологического контроля, именно радиопередачи можно рассматривать как действенный фактор формирования эмоционального и мотивационного фона повседневной жизни трудящихся. Б.Ф. Поршнев справедливо отмечал: «Как в гипнозе повторение внушаемого усиливает эффект, т.е. снимает остатки противодействия внушению, так и в общественной жизни повторность, настаивание – могучее орудие «коллективных представлений». Традиция, обычай, культ, ритуал, всякое заучивание правил, текстов, церемоний, стереотипов выражения эмоций – все это в истории народов Земли было весьма действенным средством истребить самовольство и самоуправство, т.е. задушить в зародыше негативизм поведения»3. В этом смысле метод повторяемости как самих радиопередач, так и конкретных информационно-идеологических конструкций, усиленный техническими возможностями радио, производил ожидаемое позитивное воздействие на мотивацию труда.


Эффективным средством формирования позитивной трудовой мотивации были плакаты. Плакат – наиболее массовый вид изобразительного искусства, одной из задач которого является политическая агитация и пропаганда1. Визуальные образы информировали и призывали, предупреждали и объединяли. Но главная цель плаката заключалась в формировании мнений, суждений, эмоций, а в конечном итоге – определенного конструктивного стереотипа поведения человека, направленного на достижение победы.

Как отмечает в своей работе В.Г. Крысько, плакат как изобразительное средство воздействия отличается некоторыми особенностями. Он характеризуется наличием эффекта многократности восприятия, которое облегчает запоминание и усвоение содержания плаката. Восприятие содержащейся в плакате информации осуществляется с помощью зрительных рецепторов, т.е. с помощью наиболее емкого канала передачи информации в кору головного мозга. Этим объясняется высокая степень информационной насыщенности плаката. Изображение, как показывает В.Г. Крысько, оказывает влияние на подсознание зрителя. Это обусловливает появление у него интеллектуальных и эмоциональных ассоциаций, что может использоваться для формирования его убеждений и ценностных ориентаций2.

Исследователь М.А. Ельшина к особенностям плаката относит синтез изображения и слова (лозунга), который усиливал воздействие плаката на зрителя. В условиях довольно незначительной грамотности населения доходчивость и выразительность плаката были его необходимыми качествами3.

Основными выразительными средствами плаката были: собственно сюжет, цвет и текст. Именно такое сочетание емких по смыслу и компактных по способу воплощения выразительных средств вызывало в народном сознании наиболее стойкое (позитивное или негативное) отношение к заложенному в плакате смыслу. Сюжетная основа, как правило, была идеологической, исторической, современной (реальной, отражающей обстановку на фронте и в тылу). Кроме того, в сюжете карикатур активно использовался юмор, зооморфное изображение противника и движение (направленность изображения). А также цветовой контраст (как правило – красно-чер­ный) для усиления восприятия антитезы «свой-чужой»1.

Плакат должен был обращать на себя непроизвольное внимание зрителя, которое либо исчезает, либо переходит в произвольное, т.е. в осознанное внимание. Человек должен был задержаться перед плакатом, задуматься над его содержанием, вникнуть в его смысл2.

Немаловажное значение имели доступность и массовость плаката как средства распространения государственной идеологии. На протяжении всей войны и, особенно, в ее начале, плакаты, в силу особенности выразительных средств, приковывали к себе внимание трудящихся. Как писал А. Верт: «Люди жадно читали наклеенные на стенах плакаты, которых, надо сказать, было множество»3.

Текст, сопровождавший изображение был, как правило, емким, лаконичным, в легко запоминающейся стихотворной форме. «Лаконизм и выразительность текста плаката имеет огромное значение в достижении ударной силы плаката, страстности агитационного призыва, в том, что этот призыв, это краткое словесное определение идеи, органически связанное с изобразительным образом плаката, усиливало бы эмоциональное впечатление от него, и, хочет того зритель или не хочет, укоренялось в его сознании, внушало ему определенную мысль, убеждение (курсив мой – В.С.)», – писал плакатист и теоретик данного вида живописи В.С. Иванов1.

Кроме того, В.С. Иванов обращал особое внимание на отличительную черту плаката – его эмоциональность. Плакат, по его мнению, «должен что-то говорить и уму и сердцу», а это зависит «от силы тех ощущений и ассоциаций, какие вызывает произведение своим содержанием и той формой, в какую оно воплощено»2.

В начале войны в сюжетах плакатов значительное место занимала идеологическая составляющая, а также изображение боевых действий или готовности к ним. Защита Отечества четко связывалась с защитой революционных завоеваний. Таков плакат В. Серова «Юноши и девушки, защищайте свободу, Родину и честь, завоеванные вашими отцами!». На первом плане изображены вооруженные, стоящие в одном ряду, солдаты и рабочие. В качестве фона художник избрал стилизованное изображение революционных событий 1917 г.: вооруженные солдаты и матросы с красными знаменами атакуют (возможно, «Зимний дворец»). За ними на горизонте в лучах красного восходящего солнца, несколько затмевая его, – крупные цифры «1917»3.

В плакатах, обращенных непосредственно к гражданскому тыловому населению, присутствовали сюжеты, которые были призваны активизировать в сознании трудящихся целый комплекс эмоций. Возмущение, гнев, ненависть к врагу, желание отомстить за близких, осторожность, альтруизм, жертвенность, уверенность в Победе – вот основные эмоции, которые вызывали подобные плакаты, непосредственно воздействуя и на мотивацию труда.

Общественное сознание в тылу, трудовая мотивация в значительной степени формировались в зависимости от информации о событиях на фронте. Политический плакат не только призывал к активным действиям непосредственных участников событий – солдат и офицеров, но и в определенном смысле информировал тружеников тыла о ходе боевых операций. Сюжет плаката воспринимался зрителем не только как желательный, необходимый, но и как реальный. Такое восприятие способствовало формированию в сознании населения уверенности в реальности и неизбежности разгрома врага.

Пожалуй, наиболее ярким по спектру вызываемых эмоций и мощным по силе воздействия на сознание, как солдат, так и гражданского населения был плакат В. Корецкого «Воин Красной Армии, спаси!». Написанный в один из самых тяжелых периодов войны, он не мог оставить равнодушным ни одного человека, обладавшего нормальной эмоциональной сферой. На плакате изображена женщина с ребенком – символ Родины, будущих поколений и всего само дорогого, что защищали солдаты на фронте и трудящиеся в тылу. Портреты выполнены в черно-белых тонах, что должно было подчеркнуть трагичность положения и в то же время стать контрастом для восприятия красного цвета крови на фашистском штыке. Лица матери и ребенка напряжены, но не испуганы, полны воли и решимости, они призваны вызвать у зрителя не столько жалость к себе, сколько ненависть к их угнетателю. Кстати, ни его лица, ни вообще его самого на плакате не видно. Зритель лишь догадывается, что направленную на мать и дитя винтовку со штыком держит враг. Это не случайно, поскольку по замыслу плаката, враг не может иметь ничего человеческого: ни лица, ни мыслей, ни жалости. Он безлик, бесчеловечен, жесток. Как отмечает Е.С. Сенявская, такая черта является главной в «образе врага»1.

Красный цвет крови на штыке должен был вызывать у зрителя чувство сопричастности к трагедии: враг проливает нашу кровь, ведь красный цвет в традиции советского искусства и идеологии прочно связывался с цветом знамени, партии, революции. В таком же цвете выполнены главные слова плаката, призыв о помощи. Зритель вполне мог представить на месте героев сюжета своих собственных близких, и это усиливало воздействие на его сознание2.

Особое место занимают плакаты, которые были призваны корректировать в сознании трудящегося населения образ врага. Паника, страх перед «непобедимыми» гитлеровцами, или, напротив, желание их скорейшего прихода – настроения, имевшие место в начальный период войны. Блокировка и подавление подобных настроений стали задачами, которые определяли применение художественных средств плаката. Как отмечает психолог Т.П. Будякова, одним из эффективных методов воздействия на массовое сознание является карикатура, «изображение, в котором комический эффект создается соединением реального и фантастического, преувеличением и заострением характерных черт, неожиданными сопоставлениями и уподоблениями… Самые оскорбительные элементы карикатуры: аллегорические образы, зооморфное изображение, образ преступника, образ садиста, акцент на физических недостатках, аллегорическое изображение негативных черт»1.

Как правило, в таких плакатах использовались гипертрофированные изображения с целью усилить восприятие того или иного образа. Наибольший эффект при этом достигается применением контрастности в цвете, размере и объекте восприятия. Например, классическая работа (Кукрыниксы) «Беспощадно разгромим и уничтожим врага!»2. На нем изображен советский солдат, протыкающий штыком винтовки прорвавшегося сквозь договор о ненападении Гитлера. Все изображение построено на контрасте, что усиливает позитивное восприятие советского солдата и негативное восприятие Гитлера, олицетворявшего врага в целом. Солдат выполнен красным цветом. Гитлер – черным. Солдат движение винтовкой выполняет справа налево, сверху вниз, как, например, уничтожают ползучего гада.

Изображение Гитлера достойно особого внимания. С пистолетом в руке, со снятой маской, он протягивает левую руку, очень похожую на крысиную лапу и когти коршуна одновременно. Этим движением он разрывает «Договор о ненападении между СССР и Германией». Образ Гитлера зооморфизирован – он похож на крысу. Плакат должен был вызвать соответствующие чувства у зрителя. Гитлер и фашисты – это дикие звери, к которым нет жалости. Причем изображение Гитлера-крысы в одном пространственно-временном поле вместе с обладающим обычными человеческими чертами советским воином усиливало ощущение реальности именно такого образа главы фашистов.

Вообще зооморфизированный образ Гитлера довольно активно использовался советскими художниками для усиления чувства отвращения и ненависти к врагу. При этом плакаты с таким изображением не должны были вызывать ощущения слабости противника, не должны были его представлять в излишне юмористическом виде. Художники должны были постоянно «балансировать» на грани карикатуры и политического плаката, не допуская малейшего отступления от образа Гитлера – преступника, отброса человеческого общества.

Уверенность в победе была очень важной ментальной составляющей позитивной, конструктивной мотивации трудового поведения человека в тылу. Поэтому она всячески поддерживалась в сознании населения. В том числе и плакатами. Например, плакат художника Долгорукова, где на черном фоне по контрасту движения изображены Гитлер и Наполеон. Наполеон в верхней части плаката бежит, подгоняемый красным штыком, в направлении справа налево (т.е. на Запад). Надпись под ним, выполненная красным цветом, гласит: «Так было…...». Внизу изображен Гитлер с крысиной рукой, наколотый так же на штык красного цвета. Надпись под ним должна была сформировать уверенность в победе: «Так будет!»1.

Усиление мотивации труда, увеличение его производительности – главная цель плакатов, посвященных трудовому героизму тыла. Трудящиеся должны были постоянно ощущать свою значимость в деле обороны страны, борьбы за ее независимость. В наиболее яркой, эмоциональной, концентрированной форме требование интенсивного труда ради победы, на наш взгляд, было выражено в плакате И. Тоидзе «Ты чем помог фронту?». Красноармеец с винтовкой в руке на фоне дымящихся заводских труб довольно выразительным и характерным жестом, направленным взглядом задает каждому зрителю этот, важнейший, определяющий трудовую мотивацию вопрос1.

Похожий сюжет и цветовое решение в плакате Н. Авакумова «Больше металла – больше оружия!». В нем изображена мартеновская печь, из которой «по мановению руки» стоящего на первом плане рабочего, выливается расплавленный металл и превращается в танки и самолеты, идущие на фронт2. Призыв здесь выражен путем показа «процесса действия, его результатов, или причин, неизбежно вызывающих его»3.

Примерами таких плакатов может стать произведение П. Караченцова «Урал – фронту!». На нем изображен ковш сталелитейного завода, из которого выливается в виде огромной капли сталь красного цвета. Падая, капля превращается в стилизованную бомбу или снаряд. Под ее разрушительным воздействием рассыпается фашистский танк, изображенный прямо под ковшом в центре внизу плаката4. Сюжет плаката прямо указывал на результат интенсивного труда.

На плакате А. Кокорекина изображен сталевар, читающий сводку Совинформбюро. Текст под изображением отражает идею единства фронта и тыла: «В этой фронтовой сводке есть и мой боевой труд». Обращает на себя внимание выражение боевой труд, которое должно было подчеркивать исключительный характер и значимость труда каждого для общей цели5.

Следует отметить, что плакаты подобного рода, в отличие от изображений фронтовых сюжетов, выполнены в многоцветной палитре. Это, скорее всего, объясняется отсутствием необходимости цветом подчеркнуть контраст «свой – чужой», как это присутствовало в черно-белых и красно-черных плакатах. С другой стороны цветовая гамма призвана была хоть как-то «разукрасить» монотонные «серые» будни трудящихся.

Усилить мотивацию труда женщин, которые вставали на место мужчин, ушедших на фронт, должен был плакат В. Серова «Заменим!», выпущенный в 1941 г. На фоне движущейся на фронт армии, солдат, танков и летящих самолетов изображена женщина, смотрящая им вслед. Ее взгляд, пожалуй, несет основную смысловую нагрузку: он не выражает ни жалости, ни тоски по уходящим на фронт мужчинам. В этом взгляде решительность и уверенность, готовность выполнить работу, необходимую стране, выполнить гражданский долг1.

Цель интенсивного труда определялась необходимостью победы. Ряд плакатов поддерживали в сознании трудящегося представления о незыблемости этой цели, постоянно концентрировали внимание на главном ожидаемом результате. К подобным плакатам можно отнести работу А. Кокорекина «Все для победы! Фронту от женщин СССР». Несложная композиция плаката подчеркивала простоту и ясность главной идеи: главный стимул труда – победа! На плакате изображена женщина в рабочей униформе среди произведенных боеприпасов. Женщина – обобщенный образ. В этом образе каждая женщина могла узнать себя. Или, что не менее важно, – могла стремиться к этому образу2.

Решение кадровой проблемы, вызванной отправкой на фронт значительного количества рабочих, решалась, в том числе, с помощью плакатов. Например, плакат Т. Ереминой обращен к женщинам с призывом осваивать мужскую профессию тракториста. На первом плане девушка за рулем трактора прощается с юношей, уходящим на фронт. Текст плаката в стихотворной форме должен усиливать мотивацию труда: «На трактор девушки садятся смело, дают бойцам уверенный наказ: – фашистов бейте храбро и умело, а мы уж поработаем за вас!»3. Вообще образ трудящейся женщины – наиболее распространенный сюжет плакатов, обращенных одновременно и к воинам Красной Армии, и к трудящимся тыла. «Женщина у станка, за рулем трактора или за штурвалом комбайна, заменившая мужчину, ушедшего на фронт»1 – сюжет, не только «непосредственно и прямо подчеркивавший связь фронта и тыла»2, но и призывающий одновременно воинов к защите Родины, трудящихся – к интенсивному труду.

Аналогичный образ трудящейся девушки был избран художником И. Серебряным для плаката «А ну-ка, взяли!» (1944 г.)3. На нем изображена девушка, берущая носилки с кирпичом. Она как бы обращается к зрителю с призывом помочь ей в работе: взять носилки спереди. Вероятно, этот плакат мало кого оставлял равнодушным к призыву, настолько живым и реальным был этот образ. Эмоциональное переживание, желание помочь, должно было перенестись и на реальную ситуацию. В данном случае призыв к действию был выявлен «путем реального показа процесса действия»4.

Таким образом, плакаты как визуально-художественая форма идеологического контроля воздействовали на сознание трудящихся, в том числе, с целью повышения трудовой мотивации. С помощью изобразительных, художественных средств они стимулировали высокую трудоотдачу методами побуждения и морального вознаграждения. Кроме этого – формировали и корректировали образы и представления трудящихся, их эмоциональную сферу.

Плакаты позитивно дополняли представления о положении на фронте. Созданный с помощью плаката образ непрерывного движения на врага существенно корректировал деструктивные настроения, преследовал цель снизить степень подверженности панике.

Сюжеты плаката способствовали формированию в сознании трудящихся уверенности в победе. Как правило, это делалось с использованием исторических аналогий. (Например, плакат «Так было. Так будет».)

Плакат и карикатура создавали определенное отношение к врагу и к характеру войны. Скрытые, зооморфные изображения противника, результатов его преступных деяний как у воинов, так и у тружеников тыла вызывали ненависть к захватчикам и активизировали чувство мести. Изображения Гитлера, вероломно нарушившего договор о ненападении, вселяли уверенность в справедливом характере войны для Советского Союза.

Обращаясь непосредственно к труженикам тыла, плакаты побуждали к защите самого дорогого (социалистической Родины, Столицы, семьи), подчеркивали единство фронта и тыла, обращались к чувству долга перед Родиной («Чем ты помог фронту?»). В качестве поощрения за интенсивный труд плакат обращает внимание зрителя на его непосредственные результаты. Наиболее характерный прием при этом – изображение превращения сырья, металла, хлеба и т.д. в конкретные виды вооружений, увеличения боеспособности солдата, приближения победы.


Столкновение официальной и неофициальной информации в сознании трудящегося приводило к повышению степени критичности в отношении к власти, проводимым ею мероприятиям. Возрастала неуверенность в верности идеологической концепции, в способности власти отстоять независимость государства. Снижалась мотивация труда. Поэтому ВКП(б) уделяла серьезное внимание идеологическому воздействию на мотивацию трудящихся. Существование информационно-идеологического контроля в период Великой Отечественной войны, при всем его очевидном несоответствии сегодняшним тенденциям оценивать прошлое по критериям «демократии» и «свободы», дает серьезные основания говорить о нем не только как о «продукте эпохи», но и как о факторе, способствовавшем, в конечном счете, достижению Победы.

Содержание информации, форма ее подачи вызывали у трудящихся определенные эмоции (базовые эмоции – страх, гнев, радость и их производные). В зависимости от направленности эмоций информация играла роль мотивирующего или де-мотивирующего фактора. Поэтому трудно согласиться с распространенным мнением о сущности информационно-идеологического контроля лишь как о способе самосохранения власти1.

Образ трудящегося, создаваемый в условиях информационно-идеологического контроля, также был направлен на формирование позитивного примера для подражания, конструктивного образа, усиливавшего мотивацию труда.

Диалектическая взаимосвязь между получаемой человеком информацией и его конкретным поведением позволяет нам говорить о том, что человек проявлял трудовой и ратный героизм как средство защиты от врага чего-то реально своего. Ощущение того, что «советская страна – наша страна» было как результатом информационно-идеологического воздействия, так и отражением в сознании трудящихся реального положения дел. Поэтому главными составляющими информационно-идеологического контроля в годы Великой Отечественной войны можно считать идею о неизбежности победы СССР, которая в самые тяжелые периоды войны постоянно поддерживалась властью на уровне веры в чудо. А также идею о необходимости защищать государство и власть как нечто неотъемлемое от понятия «Родина».

11336-ispolzovanie-modelej-zakonchennij-uchebnik-i-rukovodstvo-po-yaziku.html
113meropriyatiya-po-predotvrasheniyu-chrezvichajnih-situacij-prirodnogo-i-tehnogennogo-haraktera.html
113planirovanie-centralizovannih-zakupok-planirovanie-zakupok-17-2-sposobi-zakupok-18.html
113vneuchebnie-dostizheniya-obuchayushihsya-d-a-medvedev-2010-god-obyavlenni.html
114-dohodi-i-socialnaya-zashita-naseleniya-doklad-socialno-ekonomicheskoe-razvitie.html
114-istochniki-pokritiya-deficita-byudzheta-resheniem-soveta-deputatov-karaginskogo-rajona-85.html
  • thescience.bystrickaya.ru/informacionno-ekspertnaya-gruppa-panorama-stranica-4.html
  • essay.bystrickaya.ru/departament-informacionnoj-politiki-i-kommunikacij.html
  • tests.bystrickaya.ru/metodicheskaya-razrabotka-dlya-studentov-metodicheskaya-razrabotka-dlya-studentov-po-provedeniyu-prakticheskogo-zanyatiya.html
  • college.bystrickaya.ru/322-tipologizaciya-osnovnih-napravlenij-deyatelnosti-strukturnih-podrazdelenij-pravoohranitelnih-organov.html
  • uchit.bystrickaya.ru/tip-programmi-modificirovannaya-napravlenie-deyatelnosti-intellektualno-poznavatelnaya-uroven-usvoeniya-2-goda.html
  • credit.bystrickaya.ru/oproverke-gotovnosti-rabotnikov-i-obuchayushihsya-vospitannikov-obrazovatelnih-uchrezhdenij-v-moskovskoj-oblasti-k-evakuacii-provedeniyu-rabot-po-tusheniyu-pozhara-i.html
  • tasks.bystrickaya.ru/2-mir-smisla-kniga-nesomnenno-polezna-i-chistim-teoretikam-i-tem-kto-na-praktike-imeet-delo-so-sredstvami-massovoj-informacii.html
  • kontrolnaya.bystrickaya.ru/protivovirusnij-immunitet-1-mesto-mikrobiologii-i-immunologii-v-sovremennoj-medicine-rol-mikrobiologii-i-immunologii.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sajfulina-darya-i-prikladnie-aspekti-inostrannih-yazikov.html
  • klass.bystrickaya.ru/43-fraktalnoe-predstavlenie-spinovogo-i-in-the-book-of-known-member-of-russian-academy-of-cosmonautics-for.html
  • literatura.bystrickaya.ru/sekciya-biologii-i-ekologii.html
  • thesis.bystrickaya.ru/poyasnitelnaya-zapiska-rabochaya-programma-sostavlena-v-sootvetstvii-s-trebovaniyami-gosudarstvennogo-obrazovatelnogo-standarta-visshego-professionalnogo-obrazovaniya-dlya-studentov-specialnosti-020803-65-bioekologiya.html
  • urok.bystrickaya.ru/prilozhenie-8-obyazatelnoe-opredelenie-elementov-privedeniya-instrukciya-po-topograficheskim-semkam-v-masshtabah-1-5000.html
  • klass.bystrickaya.ru/badarlamasi-erten-shn-ayanba-.html
  • control.bystrickaya.ru/doklad-dlya-ocenki-effektivnosti-deyatelnosti-organov-mestnogo-samoupravleniya-miasskogo-gorodskogo-okruga-stranica-2.html
  • education.bystrickaya.ru/1-voprosi-zanyatosti-i-bezrabotici-v-ekonomicheskih-teoriyah-18.html
  • assessments.bystrickaya.ru/bolshevistskaya-vlast-na-yuge-kazahstana-v-1917-1928-e-godi-istoricheskij-aspekt-07-00-02-otechestvennaya-istoriya-istoriya-respubliki-kazahstan.html
  • portfolio.bystrickaya.ru/plan-raboti-vizit-professora-pp-perechen-osveshaemih-izuchaemih-voprosov-lekcij-kol-vo-chasov.html
  • occupation.bystrickaya.ru/nazvanie-informacionnogo-bloka-k-kotoromu-otnositsya-dokument.html
  • crib.bystrickaya.ru/itogi-vserossijskih-konkursov-vserossijskogo-pedagogicheskogo-sobraniya-2011-god.html
  • grade.bystrickaya.ru/o-pozicii-v-svyazi-s-publikaciej-doklada-globalnoj-komissii-oon-po-politike-v-oblasti-narkotikov.html
  • esse.bystrickaya.ru/programma-vozdejstviya-na-zdorove-v-obshem-vide-eto-vse-chto-mozhet-proizojti-so-zdorovem-vse-chto-predpolagaetsya-i-vse-chto-dopuskaetsya-i-vse-chto-s-nim-delaetsya-pri-okazanii-medicinskoj-pomoshi.html
  • zadachi.bystrickaya.ru/slovar-terminov-prajm-evroznak.html
  • klass.bystrickaya.ru/9-polozhenie-o-nauchno-issledovatelskoj-i-nauchno-pedagogicheskoj-praktike-studentov-magisterskih-programm-s-parallelnim-obucheniem-po-programmam-mva.html
  • letter.bystrickaya.ru/miliciya-chast-3.html
  • bystrickaya.ru/zanyatiya-russkogo-naroda.html
  • esse.bystrickaya.ru/razdel-4-osvoenie-sredi-tekstovogo-processora-word-pourochnoe-planirovanie-kursa-informatika-i-ikt-dlya-8-klassov.html
  • pisat.bystrickaya.ru/tema4-sistema-upravleniya-byudzhetnimi-investiciyami-programma-podgotovki-i-attestacii-professionalnih-buhgalterov.html
  • books.bystrickaya.ru/dvigateli-vnutrennego-sgoraniya-ih-preimushestva-i-nedostatki.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-psihofiziologiya-cheloveka-dlya-otdeleniya-visshego-professionalnogo-obrazovaniya-specialnosti-psihologiya.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/pravila-organizacii-tehnicheskogo-obsluzhivaniya-i-remonta-oborudovaniya-zdanij-i-sooruzhenij-elektrostancij-i-setej.html
  • klass.bystrickaya.ru/84-korrektirovka-mezhotraslevogo-balansa-n-i-veduta-socialno-effektivnaya.html
  • assessments.bystrickaya.ru/diplom-mesyacgod-mesyacgod.html
  • turn.bystrickaya.ru/osnovnaya-obrazovatelnaya-programma-nachalnogo-obshego-obrazovaniya.html
  • esse.bystrickaya.ru/propisnie-poluzhirnie-14-pt.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.