.RU

24. Иерусалим - Два государства для двух народов – фэнтези Орли Рубинштейн



24. Иерусалим


Идан поздно начал говорить. До двух с половиной лет он упорно молчал. Не издал ни звука. Все мы ждали, когда же он что-нибудь произнесет. У тех, кто склонен был к пессимизму, к ожиданию примешивался страх. Одна только бабушка сохраняла спокойствие.

– Ребенок совершенно прав, – говорила она, – зачем ему этот зачаточный младенческий лепет, который попробуй еще разбери? Заговорит по-настоящему, когда найдет нужным.

Таль послушал ее раз, послушал два, а потом кинулся к специалисту. Тот его успокоил и записал на прием – на три месяца вперед.

Однажды вечером, на исходе субботы, когда мы все собрались у Итамара, Идан, сидевший на своем почетном месте – у бабушки на коленях, – вдруг к ней обратился:

– Баба Адва, а он, – и указал на Итамара, – деда Итамар или баба Итамар?

Как всегда в подобных случаях, поднялся оглушительный, одуряющий шум. Будто эскадрилья вертолетов приземлялась во время учений по эвакуации. Таль и его партнер, услыхав голос малыша, с криками бросились к нему. "Ну, я же вам говорила", – спокойно сказала бабушка, с той противной усмешкой, которая означала: "Я – самая умная". Остальные, постепенно умолкнув, стали интересоваться, почему крик. Итамар решился на проявление чувств, и краска выступила у него на лице. Опередив родителей, он выхватил ребенка у бабушки и, прижав к себе, пообещал, что ради него готов стать даже слоном.

– Этот ребенок пока и самых основных понятий не знает, – осадила его бабушка, – да и откуда? Идан! – командным тоном крикнула она. – Я – баба Адва, а этот, который держит тебя, как Священное Писание, – дед Итамар.

– Ты уверена? – невозмутимо спросил малыш.

– Уверена, – отвечала бабушка, которая в этот момент не могла уверенно сказать, почему у нее глаза на мокром месте.

В три с половиной года Идан пошел в детский сад, где его спросили насчет Таля с его другом. "Это – мой папа, – он указал на Таля, – а это, – указывая на Талева партнера, – его муж".

Ионатан решил, что им надо устроить свадьбу. Бабушка ошарашена была этой идеей, хотя всякие хлопоты были ей приятны: давненько ей этого не хватало. Покупкой свадебных нарядов вызвалась заниматься мама, а Итамар, как никогда молчаливый, перебирал в уме множество альтернатив. В самый разгар приготовлений, когда от психологического этапа мы, наконец, перешли к практическому, к бабушке явился гость. Итамар, как обычно, делал тосты на кухне, подле него вертелись мои племянники. В кухне стоял галдеж, потому что дети как раз повылазили из спальных мешков, а бабушка упорно спала. Она была против этой идеи – в канун семейных сборищ давать родителям пару дней отдыха от детей. Идея исходила, конечно, от Итамара, который "видимо, не знал, чем заняться между лекциями", – как объясняла бабушка. Она была убеждена, что, во-первых, все делается ей назло, а во-вторых, через девять месяцев внуков у нее станет еще больше. Расстроенная этими двумя обстоятельствами, она в конце недели валялась на кровати, а Итамара игнорировала. Каждый крик: "Бабушка!" – повергал ее в гнев.

Ну вот, пока дети внимательно наблюдали, как Итамар возится с ломтиками хлеба и яйцами, а бабушка спала, я проснулась от торопливого стука в дверь.

Я открыла. На пороге стоял худой бородач, причем, стоял так, будто под ним – канат.

– Шабат шалом, – сказал он.

– Шабат шалом! – Вспомнив, что еще не почистила зубы, я отвечала, еле открывая рот.

– Адва дома?

– Да. – Странно, что он не ошибся дверью.

– Можно войти?

– Можно. – Я чувствовала себя, как когда-то в детстве, когда впустила в дом торговца вразнос, и бабушке пришлось хоть что-нибудь купить, чтобы он убрался.

Гость остановился у дверей гостиной. Пригласив его сесть, я сбегала почистить зубы. Пока я этим занималась, Итамар обнаружил пришедшего и отправился будить бабушку. Я слышала, как он сказал, что кто-то ожидает ее в гостиной, на что она ответила, что если он просто ищет предлог для того, чтобы ее поднять, она его проглотит. Потом встала. С порога своей заваленной спальными мешками комнаты я видела, как она надела халат, умылась – и замерла на пороге гостиной, будто какой злой колдун ее там в камень обратил. Она не двигалась. Наконец, человек, уставившийся на ее увеличенную до огромных размеров давнюю фотографию, заметил, что он не один.

– Адва, – обратился он к бабушке, – очень рад тебя видеть.

– А я очень не рада, – глухо ответила бабушка и, поглядев в сторону кухни, где затаился Итамар, приблизилась к гостю, протянувшему ей руку.

– Людям определенного сорта, – ее голос зазвучал еще глуше, – руки не подам даже я.

– Жаль, – ответил мужчина, убирая руку.

– Мне тоже, – ответила бабушка, – а теперь, когда мы обменялись сожалениями, я прошу тебя уйти.

– Адва, я прошу лишь несколько минут...

– Ты не имеешь права приходить сюда, Хаим. Ступай отсюда!

– Адва, я прошу тебя, – его лицо еще больше сморщилось.

– Итамар! – позвала бабушка.

– Адва, умоляю! Она хотела, чтобы ты поговорила со мной. Всего минуту...

– О ней, – отвечала бабушка, побагровев, – ты мне лучше не напоминай, убийца, – и обернувшись, обнаружила перед собой Итамара.

– Что случилось, Адва? – мягко спросил он, поняв по ее лицу, что происходит неладное.

– Это – Хаим Галеви, – объяснила я вместо бабушки.

– Помолчи и погляди, что там дети на кухне делают! – цыкнула на меня бабушка, а Итамару сказала: – Это – Хаим Галеви. Я как раз попросила его уйти.

– Девочка, – обратился ко мне Итамар, – с детьми все в порядке, а ты не уходи, и всем предлагаю сесть.

– Спасибо, господин, – поблагодарил Хаим, усаживаясь. Бабушка тоже молча села – к моему огромному удивлению. Села и я – поближе к Итамару.

– Я очень, очень прошу послушать, что произошло с Ифат. – Взмахнув руками, он сунул их под себя и, не дожидаясь, пока мы обдумаем его слова, продолжал: – Похороны... Ребенок...

– Я был у нее в больнице, – быстро сказал Итамар, – фактически рядом с ней. Когда ее доставили из операционной. Ребенок погиб при взрыве. Пытались хотя бы ее спасти. Она умерла через два часа.

– И она... – начал Леви. – Она была... – он не мог говорить.

– Она была без сознания, – договорил Итамар, сжимая мою руку. – Посмотрев на исказившееся лицо Хаима, на обливавшуюся слезами бабушку, он закончил: – тело не было разорвано. Вероятно, взрывная волна.

– Она вообще не должна была появляться там, – пробормотал Хаим, – не должна была...

– Кто-то же должен был там оказаться, – отозвалась бабушка. – Оказалась она. Убийца. – Этого слова я от нее никогда до сих пор не слыхала.

– Мне обещали, – Хаим говорил то ли сам себе, то ли Итамару, – что ее предупредят. Что она будет знать. И что наша встреча на день откладывается.

– Гнев Божий, – сказал Итамар.

– И я так подумал, – согласился Хаим.

– Вы нас извините, – сказал Итамар, – у нас сегодня гостят внуки.

– Ее там не должно было быть, – повторил Хаим в дверях, уже уходя.

– Что значит "сегодня"? – когда Итамар вернулся, бабушка прицепилась к словам. – А завтра прийти он может, что ли?

Итамар ничего не ответил, только подошел и обнял ее.

Оставив их, я отправилась на кухню. Где обнаружила, что вся банда, по всем правилам свинства, поглощает поджаренный хлеб с сахаром.

На той же неделе, во вторник, все мы, включая Таля с его партнером и их друзей, собрались у Юдит. Церемонию вел один адвокат, друг Итамара. Вначале он дал паре подписать брачный контракт и прочие бумаги. Потом произнес прочувственную речь о любви и дружбе. О крепких узах, связывающих двух людей, решивших быть вместе. О семье как ячейке общества. И закончил пламенными словами о родных и о моральной поддержке, которую они оказывают брачующимся. Бабушка прошептала Итамару, что поддержка может быть и материальной, если он не возражает, на что Итамар, с глазами, сияющими из-под очков, которые он каждые пять минут протирал, ответил, не глядя на нее и с неожиданной дерзостью:

– Помолчи, Адва, прочувствуй момент.

Отойдя от него, бабушка процедила мне на ухо:

– Это – первый ребенок, которого он женит.

Промолчав, я отошла к Итамару и обняла его.

Ночью Итамар впервые сделал бабушке формальное предложение, и она ему не отказала.


25. Иерусалим


Итамар и бабушка были людьми непрактичными, а потому их предсвадебные хлопоты тянулись до тех пор, пока не перешли в похоронные.

Потому что бабушка погибла, воздав тем самым Итамару за двадцать лет ожидания и за годы их совместной жизни.

Их "незаконная" любовь мне очень нравилась, и я боялась того, что Даниэль называл победой бумаги над чувством, и того, что их ожидало после заключения брака. Они говорили в один голос: мы поженимся, но спешить некуда, тот, кто ждал столько лет, может подождать еще несколько месяцев. Пока в конце концов не пришлось заниматься похоронами.

Был хамсин, жара безжалостно веяла в окно и дверь, зачем-то открытые, потом солнце перевалило за полдень, последний полдень в ее жизни. Ей было шестьдесят пять.

Ее вдруг вызвали – как всегда, срочно – на окружную дорогу Ришон ле-Циона. Звонил Авишай Илам, и даже в стороне от телефона был хорошо слышен его бас. Бабушка что-то пробормотала себе под нос, стараясь не выдать своей радости от того, что она нужна. Дважды сбегала в туалет и, проверив содержимое своей сумки, нырнула в ожидавшее ее такси. Вся жизнь Итамара вертелась вокруг бабушки, и со времени нашего переезда в деревню я ни разу не видела, чтобы он терял самообладание, но в то утро он будто с ума сошел.

Раза два-три он залазил в ванную, внимательно ее наполнял, помокнув пару минут, выскакивал оттуда и, облачившись в купальный халат, принимался беспокойно мерить шагами комнату.

За весь тот долгий день он ни слова не сказал, но по его глазам все можно было прочесть. Я всегда была в центре его внимания, но сейчас он словно вовсе обо мне позабыл. Будто никогда не встречал меня на пороге своего дома и не устроил без всякого шума так, чтобы я перебралась к нему жить.

К четырем часам, когда жара достигла пика, он вдруг словно обессилел, уселся, выпрямившись, на стул, где обычно сидела бабушка, и произнес невероятно громким шепотом:

– Бабушка сегодня не придет

– Что? – переспросила я, видя, как он позеленел.

У меня потемнело в глазах.

Потом вспыхнул свет, я увидела Таля, его друга, отца. Кто-то что-то бормотал. Кто-то плакал. Таль не произносил ни слова. Еще помню Авишая Илама и глаза Итамара. Не прикрытые очками с той минуты, когда бабушка ушла. Опять стало темно. Отец объяснял, что бабушка погибла при исполнении служебного долга. Итамар не двигался, я все смотрела на него, а они все не могли понять, что он уже мертв, бабушка убита, а я осталась круглой сиротой.


^ 26. Из деревенских записей


После того, как отец покончил с собой, мама начала писать ему письма. Как-то она сказала мне: "Иногда пишу ему ночью – и чувствую: стоит он у меня за спиной и читает". Может быть, и ты так же придешь ко мне ночью, и, стоя за спиной, приподняв подбородок, будешь разбирать мои каракули. Вот я и пишу тебе. Письма, которые ты никогда не прочтешь.

Я считаю дни, будто жду чего-то, хотя они лишь уносят меня все дальше от тебя. Целых сорок семь дней прошло, прежде чем ко мне вернулась способность думать. В эти сорок семь дней после твоего ухода я, казалось, ощущал чье-то огненное дыхание. Мысли все были какие-то мелкие, мимолетные. Огонь пожрал бы меня, отважься я задуматься о чем-нибудь всерьез. "Не задумываться, не подходить к боли вплотную", – твердил я себе. И подолгу спал.

После этих сорока семи дней наступили бессонные ночи. Было их шестьдесят две. Ослепительно белых. Весь день я доводил себя до изнеможения. В университете не пользовался лифтом. В деревне дважды за день отправлялся к центральному мусоросборнику с маленькими порциями мусора. Покупал каждую мелочь отдельно. Читал при плохом освещении Принимал горячую ванну перед тем, как лечь. И – не мог уснуть. Размышляя о том, как побороть бессонницу, я расспрашивал стариков и опробовал на себе все их советы. И – не спал. Часок удавалось соснуть там и сям. Я на семь килограммов похудел, из-за чего девочка расстроилась еще больше.

В бессонные ночи я весь дрожал, причем руки и ноги – в разном ритме. В висках, казалось, отдается бой далеких барабанов. В груди удары были самые редкие – и самые тяжелые. Как будто средней тяжести слон плясал по грудной клетке.

И еще – мысли о тебе. Вот интересно: ведь никогда я не был уверен, что если ты уходишь, то вернешься. Даже в первые наши годы. Даже в самые лучшие.

Никаких у меня не было видений. Только мысли – ни во что зримое не превращавшиеся. А я больше всего боялся увидеть картину твоей гибели. Я знал: уж если увижу это, то во всех деталях, словно под лупой. Твою фигуру. Лицо – в тот момент, когда ты все поняла.

Невозможно было избавиться от этих ночных страданий. Вечером я уже предвидел, что меня ожидает в ближайшие несколько часов. Как бы я ни устал, стоило лечь – и наваливались мысли. Ночь стала врагом, о приходе которого известно заранее.

Бессонница сама собой прекратилась, по ночам я снова стал засыпать. Сначала – на четыре часа, потом – на пять. А потом и это прошло.

Уже сто девять суток миновало, но все мысли о тебе я по-прежнему как бы пропускаю через какой-то экран, притупляющий боль. После тех ночей я не мог вспомнить твое лицо. Приходилось заглядывать в альбомы с фотографиями. А там ты была чужая. Незнакомая. Далекая. Как в первые наши дни, когда я еще не верил, что ты моя. Хуже всего было на улице. Я принимался тебя искать. Вдруг замечал волосы, похожие на твои, спешил вслед, но оказывалось, это – не ты. Однажды на меня посмотрела женщина, и взгляд ее был похож на твой. У другой женщины, которую я видел, когда Таль меня вез, была фигура, как у тебя. Но это все – только частности. Мелочи. А я ищу тебя повсюду. В каждой встречной я ищу тебя.

В зоопарке, куда мы пошли с Талем и Иданом, мне повстречалась женщина, у которой руки были похожи на твои. Она кормила обезьян, а я с места не мог сдвинуться. "Деда Итамар, хватит уже, пойдем!" – рассердился Идан, топая ножками. А я не мог отойти. На меня все смотрели. И та женщина тоже. А я глаз не мог оторвать от ее рук – таких, как твои. Наконец, подошел Таль и спросил, куда это я уставился. Я показал на руки, и он спросил, больно ли мне. Я ответил, что не особенно. Тогда он, улыбаясь, наклонился слегка, чтобы я видел его улыбку. И я, наконец, смог уйти.

Так много дней, Адва, и так много ночей. И – без тебя.

Твой сын Ионатан, поспевший на похороны за несколько часов до отлета домой, за море, облегчил мою тяжесть. Он всем объяснил, что похороны для меня – это чересчур, и семья разрешила мне там отсутствовать.

А я и вправду не мог даже представить, как буду слушать кадиш у твоей могилы, смотреть, как поминают, – а ты все время будешь стоять у меня перед глазами. И как услышу твой голос, такой, каким становился он, когда я бывал нужен: "Что такое, ваша честь, на факультете вы не слыхали, что иногда с работы не возвращаются?"

На краю этой прямоугольной ямы я снова увидел бы тебя – какой была ты в наши страстные ночи и по утрам, когда покой снисходил на нас. Как будто свет растворял последние остатки ночных безумств, и они скрывались в тебе, чтобы снова возродиться

Как бы мог я находиться там, все время видя, что ты стоишь передо мной, сунув руки в карманы брюк, как ты всегда делала, отчего я задавался вопросом, бывали ли у тебя брюки без карманов и куда ты деваешь руки, когда они не нужны для разговора.

Тебе так шла эта поза, даже в том возрасте, когда карманы интересуют, только если это – карманы внука и когда они порвались. Вот стоишь ты, слегка склонив голову набок, а ногу выставив вперед. Так всегда ты делала, встречая на пути что-то непонятное. Стены рушатся на меня, а голос твой спрашивает:

– В чем дело, ваша честь, вам разве не говорили на лекциях, что случаются и несправедливые приговоры?

^ Авторизованный перевод с иврита Михаила Рахлина


Автор – о себе


Орли Рубинштейн – мое литературное имя и, вместе с тем, девичья фамилия, переданная мне моими дорогими приемными родителями – супругами Рубинштейн: Элиезером (да будет благословенна его память) и Голдой (да продлятся ее дни). Моя кровная мать была происхождением из Марокко, но с трехнедельного возраста меня удочерила и растила эта чета. Всю жизнь работаю в сфере оказания услуг пожилым людям. В течение 5 лет по линии международной организации "Джойнт" находилась в СНГ, руководила работой по оказанию помощи пожилым. В настоящее время продолжаю подобную деятельность в одной из фирм Афулы. Замужем. Муж, Илья Кацап – детский врач, отец трех дочерей. На службе и в гражданской жизни известна под его фамилией.За рассказ "Глаза" удостоена звания лауреата всеизраильского конкурса на лучший рассказ, проведенного в 1992 г. газетой "Гаарец". Моя пьеса "Давно отреклись от нее", в постановке режиссера Нойи Ланцет, удостоена первого места на театральном фестивале в Тель-Авиве в 2007 году. В свет вышли две мои книги: "Четыре комнаты в этом доме".(1999) и "Рыба на безводье" (2001). С 2004 г. член Федерации союзов писателей Израиля. Руковожу творческим литературным семинаром. За время работы в СНГ овладела русским языком, что и дало мне возможность авторизовать предлагаемые переводы моих текстов.


Виктор Голков


^ ТАК ИСЧЕЗЛО МОЕ ПОКОЛЕНЬЕ...


* * *

Бессильней, чем травы дрожащий локон,

пугливый свет.

Уходит жизнь, как поезд мимо окон –

мест больше нет.


В разброде чувств, как молния мгновенном,

в живом кольце,

куда, блуждая по слепым вселенным,

придти в конце?


Там в тишине, забытой и нездешней,

в саду пустом,

висит туман над сломанной скворешней

часу в шестом.


И дремлет пруд, как молодость белея,

а за спиной

в сырой траве сплетается аллея

одна с одной.


* * *

Высохшая, тощая, как палка,

с вековечной скорбью на лице,

ты стоишь, как старая гадалка,

женщина в потертом пальтеце.


В сторону глаза свои скосила,

плотно сжался тонкогубый рот.

Неужели есть такая сила,

что тебя от вечности спасет?


Тишина. Лениво шевельнулась

тень на листьях, цвета янтаря.

Может там, откуда ты вернулась,

все еще дымят концлагеря?


Может быть, твоих сестер и братьев

топят там, как бешеных собак,

и клинок с неистовым проклятьем

над тобой заносит гайдамак?


Мир ли светлый впереди ты видишь

или сына обгорелый труп?

Твой картавый, полумертвый идиш,

как слюна, соскальзывает с губ.


* * *

Я поколение настиг

в бензиновом чаду.

Нес заплетавшийся язык

все ту же ерунду.


Был жар, как в доменной печи,

и я не знаю как,

но водку с привкусом мочи

здесь пили натощак.


Кто все оставил за бортом

и все пустил ко дну:

аптеку, кладбище, роддом

и бывшую страну.


А те тенистые дворы,

где я гулял весной,

теперь далекие миры

в Галактике иной.


* * *

Висят листы опустошенно...

Что им осталось: месяц, два?

А наклонившаяся крона,

как человечья голова.


Я созерцаю профиль странный,

черты тяжелого лица.

Хочу постичь я деревянный

закон, стучащийся в сердца.


И, как в Евангелье калека,

с безумной верой в волшебство

прошу у богочеловека

прикосновения его.


* * *

Так исчезло мое поколенье,

расползлось, как прогнившая ткань.

Словно Третье стоит отделенье,

наша хмурая Тьмутаракань...


Только ветер в кустах шевелится,

бормоча всякий вздор, как старик,

и секунду какую-то длится

полуночный разбойничий крик.


И с великой планеты Разлуки,

из утробы ее ледяной,

привидения, тени и звуки,

прилетают для встречи со мной.


* * *

Нас крестила перестройка люто,

погружая каждого во тьму,

и осколки страшного салюта

догоняли всех по одному.


И острее запаха помойки,

нищеты, что над землей летел,

был угрюмый воздух перестройки,

сладкий дух непогребенных тел.


А свободы едкая отрава

все мутила головы, как хмель,

и лежала мертвая держава,

как в прорехах грязная постель.


* * *

Лампочка коптит, как папироса.

Кашляя и бормоча под нос,

Явится ко мне тоска без спроса,

Как свидетель важный на допрос.


И она же, главная истица,

Тычет пальцем сморщенным, худым –

Отчего посмел я насладиться

Счастьем, когда был я молодым.


Мать-тоска, неправедно ты судишь,

Тонкую плетя интриги сеть.

Радость сердца больше не разбудишь,

Даже если очень захотеть.


Не забьется жарко и влюбленно

На закате праздничного дня.

Заявляю – это незаконно,

В радости подозревать меня.


* * *

В этом тихом движении вбок

мое место на самом краю,

чтоб начищенный чей-то сапог

не споткнулся о душу мою.


Но скрипят и скрипят сапоги,

длится ночи глухая возня,

потому что не видно ни зги

и на шаг от тебя и меня.


Вот я предал, и стало легко,

и чужая земля под ногой.

Это где-то во мне, глубоко,

тяжело шевельнулся другой.


Яков Шехтер


^ НА ПУСТОМ МЕСТЕ


Тики сидела возле окна своей тель-авивской квартиры и грела пальцы о чашку с кофе. За стеклом, на бульваре Ротшильда, ветер безжалостно мотал черные ветки деревьев, а долгожданный дождь без устали стучал по голым скамейкам и блестящему от воды асфальту. Пробегали, закутавшись в плащи, редкие релижники, поспешая на утреннюю субботнюю молитву. Кроме них, в такую погоду никого из дому не выгонишь. Привычное, годами знакомое зрелище не успокаивало Тики. Наоборот, каждая подробность, вроде кошки, сидящей под козырьком дома напротив и с отвращением отряхивающей мокрые лапы, поднимала в ней новую волну слез.

В этой квартире Тики прожила больше пятидесяти лет. Купили ее сразу после свадьбы, она и муж, "под ключ" – бессрочную аренду – ведь денег на приобретение собственного жилья в таком дорогом месте у них не было. Впрочем, Хаим уже тогда хорошо зарабатывал, а уж потом, когда стал брать строительные подряды, дела пошли и вовсе прекрасно. Сколько раз он предлагал ей переехать в престижную Герцлию, купить дом с лужайкой, на которой она сможет устраивать приемы для своих художественных приятелей. Но Тики хотела только здесь – в районе картинных галерей, неподалеку от ее любимого кафе "Касит" на Дизенгоф, где собиралась публика того круга, в который она стремилась войти.

В кафе сиживали художники Стеймацкий и Зарицкий, поэты Бялик и Альтерман, иногда заходил сам Нахум Гутман, создатель палестинской школы живописи. Оттого, что ей удавалось посидеть с ними за одним столиком, собственного мастерства не прибавлялось, но было в общении с великими какое-то электричество, неизвестный науке магнетизм. Кружилась голова, и фантазия разворачивала свои крылья, осеняя Тики шелестом и шорохом. После таких встреч ей всегда приходили в голову неожиданные сюжеты для картин, поэтому к "Касит" она относилась, словно верующий еврей к синагоге и старалась бывать там почти каждый вечер. Разве может такое заменить лужайка, пусть даже в Герцлии?

Вообще все тогда казалось новым, удивительным и прекрасным. Поэты создавали язык, художники основывали школы; столетиями ожидавшая свой народ земля была огромным пустырем, на котором молодые возводили государство, культуру, нацию. И бульвар перед окнами Тикиной квартиры был тогда просто проплешиной между двумя рядами новых домов. А сегодня другую сторону улицы с трудом разглядишь через ветки деревьев и заросли кустов.

Лет двадцать назад они попытались перекупить у хозяев свое жилье, но те не согласились. Дом, по тогдашним предположениям, скоро должны были снести и на его месте выстроить современное высотное здание. Хозяева в этом случае получили бы куда больше стоимости квартиры. Но прошло почти два десятилетия, а дом по-прежнему стоит на своем месте. И простоит еще долго, ведь построен он в стиле "Баухауз", и теперь занесен в "красную книгу" архитектуры. Всего за восемьдесят лет современная постройка превратилась в музейную ценность…

Прошло еще несколько лет, и Тики расхотелось покупать квартиру. Для кого? На ее век хватит, а единственный сын давно осел в Силиконовой долине. У него огромный процветающий бизнес ценой в несколько миллионов, так что в Тель-Авив он уже не вернется.

Порыв ветра бросил в стекло горсть мутных капель. Тики зябко поежилась. Сейчас бы кота на колени или собаку, все-таки живое существо рядом. Но от собак дурно пахнет, а коты линяют. Да и возни с ними много, выводить на прогулку, еду таскать, о прививках помнить. Нет, лучше самой.

Или вот, внуки подрастают, может, приедут навестить.

Она подумала об узкоглазых внуках, об их матери, миниатюрной черноволосой таиландке и зашлась от плача. И ведь сколько раз уговаривала себя, объясняла, что время изменилось, и век другой на дворе, что Сири-пон чудесная жена и заботливая мать и что пора задавить в себе голос дремучих, местечковых предков, но… эти узкоглазые внучата…

Тики решительно высморкалась, вытерла глаза чистой салфеткой и приказала себе: "Немедленно успокойся. Ты ведь не из-за этого плачешь. Причина совсем в другом. Себе-то зачем врать?"

Она еще раз припомнила события прошедшего вечера и снова в груди всколыхнулась желтая горечь обиды. За что? Ее унизили беспричинно, походя, и с безжалостным, нечеловеческим равнодушием.

Чтобы отвлечься, Тики перевела взгляд на картину в простенке. Любимый Кайботт, крыши Парижа. Фиолетовые, серые, лиловые сумерки, белые шапки снега на черных кровлях, дымовые трубы красного кирпича. Из ее мансарды в том далеком, послевоенном Париже открывался такой же точно вид. Она тогда снимала одну студию вместе с Райзманом и рисовала с ним вместе одни и те же предметы: стулья, вазы, тарелки с остатками еды – все, что попадалось на глаза. Если бы Ури согласился уйти от своей кибуцницы-йеменитки, она бы осталась с ним в Париже, может быть, даже навсегда. Начали бы новую жизнь, с ноля, на пустом месте. Оба художники, оба верящие в свою звезду, красивые, жадные до жизни. Но он всегда был упрям, как черт, и всегда все делал по-своему, может быть, потому и добился известности. Его картины висят во всех музеях мира, а ее…

Впрочем, в последние годы багрянец славы окрасил и квартиру на бульваре Ротшильд. Ну, не настоящей, не мировой, но все-таки славы. Она ведь столько и стольких повидала на своем веку, а главное, помнила фотографической памятью художника. Легкое усилие памяти и сразу перед глазами возникает раскуривающий трубку Авраам Шленский, или качающийся над столиком, то ли декламирующий, то ли декларирующий свои стихи, полупьяный Александр Пен. Похотливый Сартр пересаживается поглубже в тень от Сен-Жермен де Пре, презрительно опуская уголки губ, кривит рот в сардонической усмешке Деррида. А вот элегантный Ури-Цви Гринберг, в велюровой шляпе, строгом галстуке и ослепительно сияющих штиблетах, выговаривает ей:

– Тики, столько поколений ваших предков молились о том, чтобы вы попали на Святую Землю. На что вы тратите свою жизнь, Тики!

Тики улыбнулась сквозь слезы. Ах, он был такой милый и такой внимательный, Ури-Цви. Если бы не его занудная религиозность, кто знает…

Она нарисовала их такими, какими помнила. Альбом моментально стал бестселлером, сразу за первым вышло второе издание, за ним третье. Потом "Пингвин" купил у нее права и выпустил огромным тиражом роскошную книгу на четырех языках. Завистники писали в газетах, будто секрет популярности кроется в злобности ее взгляда, в почти карикатурном выпячивании отрицательных черт и слабостей великих, с которыми ей довелось общаться. Вовсе нет! Они именно такими и были! Это потомкам, спустя сорок лет кажется, будто большой художник обязательно и человек большой души, а на самом деле людские слабости сами по себе, а талант – сам по себе.

Дождь и тучи занавесили бульвар фиолетовой дымкой. Еще вчера ничто даже не намекало на такую погоду: обычный жаркий зимний день, к полудню свитера и куртки сменяются маечками и легкими рубашками. Мальчишки носятся по бульвару на скейтах, жужжат автомобили, неспешно тянется еще одна зима ее старости.

К вечеру Тики обычно выезжала на Яркон, посидеть у реки, вдохнуть влажный, холодящий щеки воздух. Ужинала в одной из многочисленных кофеен "маленького Тель-Авива", легко – кофе с круассаном, или маффин с кружкой крепкого чаю. Спать она ложилась поздно, а о цвете лица давно перестала заботиться.

Вокруг ходили, смеялись и разговаривали по сотовым телефонам молодые парни, красивые, но по-другому, чем те, что когда-то нравились ей. Да и она, конечно, выглядела в их глазах совсем иной, чем современные девушки.

Фигура у нее еще вполне соблазнительна, хоть и немного расползлась, расплылась, точно непропеченная ромовая баба, но вот кожа на лице, руках и шее повисла мягкими складочками, словно горло у лягушки. На нее уже давно никто не обращает внимания, не подсаживается, не пристает с дурацкими вопросами. Не то что раньше, когда по улице не могла спокойно пройти, а уж в "Касите" так просто очередь занимали, посидеть с ней за столиком. И не лишь бы кто, а лучшие, лучшие из лучших. Ее называли королевой Тель-Авива, самой красивой женщиной Палестины. Ох, когда это было! Сейчас вкусы другие, и представления о женской красоте иные, чем раньше.

Да, она уже совсем собралась выходить, даже надела туфли, когда позвонил телефон. Шош, старая-престарая знакомая. Когда-то всемогущий обозреватель культурных событий, колумнистка в покойной газете "Давар". Тридцать-сорок лет назад ее слово стоило многого, очень многого. Близко с Шош она никогда не сходилась, их представления об искусстве и вообще о жизни слишком различались. Если и было что общего, так только мужчины. Ха-ха, как лихо она увела у Шош того актера, который… ну… он утонул потом, бедняжка, на ашкелонском пляже. Как же его звали… Не помню. Лицо до сих пор стоит перед глазами, а имя уже стерлось.

Год назад Шош выпустила книгу воспоминаний и прислала ей с трогательной надписью. Наверное, из завсегдатаев "Касита" в живых остались единицы, и Шош права – они последние свидетели. Но книжка у нее получилось слюнявая: все такие хорошенькие, добренькие, трезвенькие и постоянно думают об искусстве. Ерунда… Вечером они пили русскую водку, чтобы опьянеть, а утром арак, чтоб опохмелиться.

Шош несколько минут щебетала о погоде и самочувствии, а потом начала жаловаться, что книжка плохо расходится, и отзывы, хоть и хорошие, но какие-то расплывчатые, ни рыба ни мясо. Она так старалась, несколько лет просидела в архивах, пересмотрела тонны газетных подшивок, фотографий, писем. Проверила каждую дату, каждое имя. И вот, не читают… А ведь это история нашей культуры, наши великие имена! Не то поколение, не то время. Во всем девальвация…

Тики согласно поцокала языком, посокрушалась вместе с Шош об ушедшем золотом веке и повесила трубку. Вот дура! Публике нужны скандалы, пикантные подробности, грязь. Ей хочется встать на одну доску с великими, увидеть, что они были сделаны из такого же человеческого материала, с такими же слабостями и недостатками. Рассказы о праведниках нужны релижникам, но Шош-то обращается к совсем другой публике. Как же она со своим опытом не сообразила такой простой вещи?!

Тики спустилась вниз, села в маленькую, юркую "Тойоту", опустила до самого низа стекла и покатила к выезду со двора. Мотор работал совершено бесшумно, благодаря Хаиму она меняет автомобили каждые три года. Пока она болтала с Шош – стемнело. Голубоватый свет фар скользнул по коричневой, с белыми прочерками царапин стене забора, выхватил дремлющие под домом автомобили соседей и уперся в стоящих прямо посреди проезда двух молодых парней. Одетые с карикатурной тщательностью, один во все белое, а другой в черное, они оживленно беседовали. Тики пару раз кольнула их "дальним светом", а потом осторожно придавила клаксон. Никакой реакции. Двое были полностью погружены в беседу и не обращали на автомобиль ни малейшего внимания. Черный держал в руках пластиковый стаканчик и, выслушивая белого, прикладывался к нему с явным удовольствием.

Она подъехала вплотную, высунула голову из окна и обратилась с максимальной вежливостью:

– Шолом-алейхем, – мир вам, уважаемые молодые люди. Не сочтите за труд пропустить мой автомобиль.

Молодые люди, не прерывая беседы и не удостоив Тики даже мимолетным взглядом, отошли в сторону. Она нажала педаль и медленно покатила мимо. В тот момент, когда открытое окно машины поравнялась с юношей в черном, тот небрежным движением руки выплеснул ей прямо в лицо содержимое стаканчика.

Тики оторопела. За секунду этой оторопи машина успела прокатиться на несколько метров. Мягко скрипнули тормоза, Тики схватила с сиденья сумочку, дрожащими руками вытащила из нее пакетик бумажных салфеток и промокнула глаза. Такого с ней еще не случалось! За долгую, долгую жизнь в Тель-Авиве и десятилетия за рулем – ни разу не случалось. Бывают, конечно, всякие происшествия, но вот так, без всякого повода, на пустом месте! Что же тут происходит, в самом деле?!

Она снова высунула голову из окна. Два негодяя повернулись к ней спиной и фланирующей походкой уходили по улице. Бежать за ними, кричать, вызвать полицию? Пока приедет полиция, от них и след простынет. А если не простынет, что она скажет? Их двое, она одна, не докажешь. Позвонить Хаиму? В конце концов, он ее законный муж, обязан защитить, хотя бы в таких случаях. Как же, оторвется он от своей Мирьям! А если и оторвется? Где она и где Хаим! От Герцлии сюда быстрее, чем за час, не доберешься.

Вот тут она и заплакала, в первый раз за вчерашний вечер. Фонари на бульваре освещали ее руки желтым, мерцающим светом. Пальцы подрагивали, и на них, на кофточку, на колени под серой юбкой из дорогого английского твида черными точками ложились слезы.

"Жизнь продолжается, – решила Тики, когда обидчики скрылись за поворотом улицы. – Решила ехать на Яркон, и поеду".

Она отпустила тормоз, перевела ручку автомата на D и тронулась с места. Ехала на автопилоте, не замечая ни улиц, ни дорожных знаков. Какая-то часть ее мозга привычно выполняла знакомую работу: останавливала автомобиль в нужных местах, пропускала пешеходов, показывала повороты, но в голове неумолчно и безостановочно крутилось: почему и за что?

Тики поставила машину на своей постоянной стоянке у самой реки, но к берегу не пошла. Юбка на коленях потемнела от слез, лучше сразу усесться за столик, обождать, пока подсохнет. Еще раз промокнув глаза и пригладив волосы, Тики пошла в блинную "У Шуламит". Там подавали замечательные блинчики со сметаной, приготовленные по рецептам венгеро-еврейской кухни. Хотелось крепкого кофе и чего-нибудь сладкого, отвлекающего, способного вытеснить изо рта соленый вкус слез.

Но "У Шуламит" было закрыто. Постояв в недоумении несколько минут, она сообразила – ну конечно, суббота! Шуламит, хоть и ходила по своему кафе в брюках, невыгодно подчеркивающих отвислый зад и выпирающий животик, но голову всегда покрывала дурацкой шляпкой из дешевой итальянской соломки. Тики как-то попробовала объяснить ей, как улучшить прическу, и вообще привести себя в подобающий возрасту и положению вид, да нахалка только усмехнулась. Она, видите ли, замужняя женщина, и закон предписывает... Ходить тютей закон ей тоже предписывает? В рамках тех же правил можно выглядеть вполне прилично. Она хорошо помнит, как эффектно одевалась жена Агнона. Ее муж, нобелевский лауреат по литературе, млел от одного вида блондинистых "шикс", вот Эстер и расхаживала в белокуром парике и в роскошных платьях чуть ниже колен.

Тики зашла в первую подвернувшуюся кафешку, съела без всякого удовольствия какой-то пирожок, запивая его тройным эспрессо, закурила... Что же все-таки с ней произошло? О подобном она не слышала ни от кого из многочисленных знакомых. Хотя в последнее время знакомых сильно поубавилось, альбом распугал. В порыве благородного негодования прервали отношения. Ну-ну… Доктор Черняховский как-то сказал ей на банкете после презентации одной из его книг, она уж и не помнит какой:

– Милая Тики! Посмотрите вокруг себя. Видите, какие приветливые лица у этих талантливых людей. Как они рады за меня, с какой искренностью желают добра. Так вот, запомните, для большинства людей искусства успех товарища по цеху – большое личное горе. Это я вам говорю и как поэт, и как врач.

Ладно, на ее век знакомых хватит. В конце концов, можно и без них. Умирать все равно придется одной, сын не прилетит, Хаим не поможет, а знакомые так точно не появятся. Зачем тогда они?

Свечи, что ли, начать зажигать по субботам? Может, в этом дело? Может, и в этом, только стара она врать, и себе, и Всевышнему. Если бы верила хоть на грош, тогда – да, а так, из-за страха? Разве Ему нужен ее страх? Если существует Кто-то над нами, то наверняка Он выше наших представлений о Нем. И уж, во всяком случае, добрее, чем безжалостные, нечеловеческие законы, якобы дарованные Им своему народу. Любовь – вот что движет высшей справедливостью, а не мелочные предписания.

Тики почти успокоилась и подошла к реке. В черной воде дрожали отражения фонарей, их тусклый свет переливался и трепетал на мелких волнах. Тянуло свежестью, откуда-то еле слышно доносились звуки музыки. Бум-бум-бум, очередной дурацкий рок или рэп, как они его там называют. Не все ли равно, к музыке это отношения не имеет. То ли дело раньше…

Она вздохнула и пошла к машине. Пробиваясь через вечернюю тель-авивскую пробку, Тики почти забыла про обиду, и только когда фары осветили проезд во двор, в котором несколько часов назад стояли "черный" и "белый", горечь вернулась и сразу выщипнула из глаз несколько горячих капель.

Ее дом… Место, в котором даже стены помогают. А ей кто поможет? Кто утешит, скажет доброе слово? Великие ушли, оставив после себя картины, ноты, книги. Она знала их в другой ипостаси, в человеческом облике. Слабыми, ищущими поддержки, утешения. Величие – оно для улицы, а дома у каждого был кто-то свой, с которым пили кофе по утрам, которому жаловались на обиды, на котором срывали злость и потом просили прощения, а ночью, словно мифический Антей к земле, припадали к груди, в поисках новых сил. Как же получилось, что она, Тики, Тиква, Надежда, не стала ни великой, ни своей?

Картины, ноты, книги… Они только фантазия, игра ума. Приятное времяпрепровождение, когда все остальное в жизни удачно. Ни утешить по-настоящему, ни снять боль они не могут. Протягиваешь руки, чтобы опереться, а пальцы проваливаются в пустоту.

Поднимаясь по лестнице, она не удержалась и разрыдалась уже в голос, жалобно и стыдно. Потом была ночь, еще одна ночь в пустой, гулкой квартире. Чтобы уснуть, ей пришлось выпить две большие рюмки "Гленморанжа" и кое-как, ворочаясь с боку на бок, дожидаться утра. Несколько раз она ходила в туалет, долго сидела в темноте на холодном унитазе, прислушиваясь к бульканью воды в неисправном бачке. Ему вторило беспощадное тиканье часов – тик-так, тик-так, тик-так. С ума сойти можно!

Проснувшись, Тики около часа лежала в кровати, не в силах двинуться с места. Даже кофе не хотелось, а ведь утренний ритуал, с тщательным помолом, завариванием и долгой медитацией над ароматным дымком, был в последние годы едва ли не главным поводом для каждодневного вставания. На автопилоте, как вчера за рулем, она все-таки поднялась, приготовила кофе, села с чашкой у окна, взглянула на занавешенный штриховкой дождя бульвар и горько, горько расплакалась.


^ Марк Вейцман


1-ne-pishetsya-slitno-s-deeprichastiem-stranica-6.html
1-negativnie-tendencii-v-setyah-bolshih-obedinenij-energosistem.html
1-nemeckaya-politika-k-evreyam-do-nachala-vojni-po-150-dollarov-v-chas-plyus-rashodi-na-aviabileti-oteli-restorani-i-proch.html
1-neobhodimost-religioznoj-tochki-zreniya-v-predvaritelnie-voprosi-242.html
1-netekushi-aktivi-konsolidiran-godishen-doklad.html
1-nezavidnoe-polozhenie-individa-v-sovremennom-obshestve-transcendentalnaya-funkciya-predvaritelnoe-zamechanie.html
  • institut.bystrickaya.ru/tverskaya-oblast-gotovitsya-k-perehodu-na-strahovie-vznosi-v-2010-godu.html
  • diploma.bystrickaya.ru/zakoni-logki.html
  • gramota.bystrickaya.ru/zimnyaya-skazka-karpat-etoj-skazke-v-2009-godu-ispolnyaetsya-8-let.html
  • otsenki.bystrickaya.ru/reshenie-kollegii-ministerstva-ekonomicheskogo-razvitiya-stavropolskogo-kraya.html
  • control.bystrickaya.ru/doklad-dlya-konferencii-rossiya-i-gnozis-pondus-meum-amor-meus-.html
  • books.bystrickaya.ru/endryu-makdonald-dnevnik-ternera-stranica-6.html
  • esse.bystrickaya.ru/radiomayachnie-sistemi-instrumentalnoj-posadki-testi-po-navigacionnim-i-radiotehnicheskim-informacionnim-sistemam-ulyanovsk-2006.html
  • lecture.bystrickaya.ru/45-upr253-prikaz-ot-20-g-rabochaya-programma-uchitelya-kirienko-irini-aleksandrovni-vtoroj-kvalifikacionnoj.html
  • tasks.bystrickaya.ru/16ponyatie-o-voobrazhenii-vidi-voobrazheniya-funkcii-voobrazheniya-shpargalka-opredelenie-psihologii-kak-nauki.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/v-kotorom-ukazani-parametri-fiksiruyushie-tekushee-sostoyanie-gruppi-takie-kak-doverie-energetika-vovlechennost-blizost-k-rezultatu-i-drugie-23.html
  • doklad.bystrickaya.ru/vladimir-milchakov-takih-shadit-nelzya-stranica-16.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/skoro-osen-za-oknami-avgust-eta-poeticheskaya-stroka-dlya-rabotnikov-obrazovaniya-imeet-osoboe-zvuchanie-i-znachenie-po-tradicii-mi-ezhegodno-sobiraemsya-na-sv.html
  • knigi.bystrickaya.ru/sluhi-i-spletni-kak-instrument-biznesa.html
  • ekzamen.bystrickaya.ru/saba-zhabditari-kartochkalar-elektrondi-ouli-sabati-tr-zhaa-blm-beru.html
  • assessments.bystrickaya.ru/emelyanova-nikolaya-petrovicha.html
  • institute.bystrickaya.ru/ezhekvartalnijotche-t-otkritoe-akcionernoe-obshestvo-kovdorskij-gorno-obogatitelnij-kombinat-stranica-8.html
  • znaniya.bystrickaya.ru/ratura-97-imennoj-ukazatel-109-izbrannaya-bibliografiya-rabot-e-giddensa-111-izdaniya-e-giddensa-i-literatura-o-nem-na-russkom-yazike-115.html
  • laboratory.bystrickaya.ru/v-pyatnicu-gosduma-rassmotrit-vopros-uvelicheniya-detskih-posobij.html
  • university.bystrickaya.ru/generalnij-direktor-kompanii-doma-belogorya-neznamov-nikolaj-socialnoe-arendnoe-zhile-rinochnoe-napravlenie-realizacii-nacproekt-a.html
  • uchit.bystrickaya.ru/srednee-polnoe-obshee-obrazovanie-programma-literaturnogo-chteniya-orientirovana-na-formirovanie-i-razvitie-u-detej.html
  • spur.bystrickaya.ru/kulagina-natalya-ogo-indigo-stranica-4.html
  • upbringing.bystrickaya.ru/konspekt-zanyatiya-po-metodike-ekologicheskogo-obrazovaniya.html
  • assessments.bystrickaya.ru/e-poseshenie-drugih-vselennih-i-vstrechi-s-ih-obitatelyami-puteshestvie-v-poiskah-sebya.html
  • student.bystrickaya.ru/251-sozdanie-komponentov-s-obshimi-vivodami-illyustrirovannij-samouchitel-po-p-cad.html
  • essay.bystrickaya.ru/disciplina-gse01-inostrannij-yazik-programma-disciplini-gse-f-01-inostrannij-yazik-celi-i-zadachi-disciplini.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/pravitelstvo-novosibirskoj-oblasti-postanovlenie-ot-30-sentyabrya-2010-g-n-158-p-ob-utverzhdenii-dolgosrochnoj-celevoj-programmi-stranica-3.html
  • spur.bystrickaya.ru/kurs-vsemestr-9-uchebnih-zanyatij-po-discipline-176-chas-iz-nih.html
  • obrazovanie.bystrickaya.ru/pravovie-formi-i-metodi-gosudarstvennogo-upravleniya-upravlencheskij-process-chast-2.html
  • tetrad.bystrickaya.ru/uchebno-metodicheskij-kompleks-uchebnoj-disciplini-ekonomika-gorodskogo-hozyajstva-dlya-specialnosti.html
  • diploma.bystrickaya.ru/vremya-truda-i-vremya-otdiha-chast-10.html
  • turn.bystrickaya.ru/podsoedinenie-videomagnitofona-ili-zapisivayushego-ustrojstva-dvd-rekordera-dlya-vosproizvedeniya.html
  • testyi.bystrickaya.ru/aleksandr-dyatlov-molodezh-za-procvetanie-nashej-strani-dajdzhest-upominaemosti-agtu.html
  • esse.bystrickaya.ru/programma-psihologiya-professionalnogo-i-lichnogo-samoopredeleniya-vvedenie.html
  • ucheba.bystrickaya.ru/pravitelstvo-rossijskoj-federacii-postanovlenie-ot-5-dekabrya-2001-g-n-848-o-federalnoj-celevoj-programme-stranica-24.html
  • turn.bystrickaya.ru/perspektivi-razvitiya-tamozhennogo-soyuza.html
  • © bystrickaya.ru
    Мобильный рефератник - для мобильных людей.